Но Шампольону, который продолжал свою работу среди этого вихря, этого фейерверка дешифровок, классифицируя, сравнивая, проверяя, шаг за шагом приближаясь к намеченной цели, суждено было пережить еще одно потрясение. Некий аббат Тандо де Сен-Никола опубликовал брошюру, в которой будто бы содержались совершенно точные доказательства того, что иероглифы – это вообще не письменность, а всего лишь один из элементов декоративного искусства древних.
Отстаивая свою точку зрения, Шампольон в одном из своих писем еще в 1815 году говорил о Гораполлоне:
Этот труд называется «Иероглифика», но в нем речь идет вовсе не о том, что мы подразумеваем под понятием «иероглифы», а об интерпретации, истолковании священных символических изображений, то есть о египетских символах, которые не имеют ничего общего с иероглифами. Это утверждение идет вразрез с общепринятым мнением, но доказательство правильности моей точки зрения находится на египетских надгробных памятниках. На сценах-эмблемах видны те священные изображения, о которых говорит Гораполлон: змея, вонзившая жало в собственный хвост, ястреб в описанной Гораполлоном позе, дождь, человек без головы, голубь с лавровым листком и т. д., но всего этого нет в настоящих иероглифах.
В те годы в иероглифах видели как каббалистические, астрологические и гностические тайные учения, так и практические указания по части ведения сельского хозяйства, торговли, управления и техники. Из иероглифических надписей «вычитывали» целые отрывки из Библии и даже из литературы времен, предшествовавших Всемирному потопу, халдейские, еврейские и даже китайские тексты, «как будто египтяне, – писал Шампольон, – не имели собственного языка для выражения своих мыслей». Все эти попытки истолковать иероглифы основывались в той или иной степени на трудах Гораполлона. Существовал только один путь, способный привести к дешифровке, – отказ от Гораполлоновых интерпретаций. Шампольон избрал именно этот путь.
Великие открытия духа очень трудно точно зафиксировать во времени. Они являются результатом бесчисленных предварительных размышлений, долголетней тренировки мысли в разрешении одной определенной проблемы, точкой пересечения известного и неизвестного, целенаправленного внимания и фантазии. И лишь изредка правильное решение приходит к человеку мгновенно, что называется молниеносно.
Великие открытия несколько теряют в своем величии, когда обращаешься к их предыстории. Поскольку верный путь, который привел к открытию, известен, ложные пути выглядят наивными, неверные представления – ослеплением, сама проблема – не проблемой вовсе.
Сегодня трудно себе представить, что означали для того времени открытия Шампольона, противопоставившего мнению Гораполлона, на которого молился весь ученый мир, свое собственное мнение. Не следует забывать, что ученые и публика цеплялись за Гораполлона не потому, что видели в нем столь же непоколебимый авторитет, какой средневековые схоласты усматривали в Аристотеле или позднейшие теологи – в Отцах Церкви. Просто даже самые убежденные скептики искренне верили, что иероглифы – это письмена-рисунки, и не могли вообразить каких-либо иных вариантов их толкований. К несчастью для науки, авторитетное высказывание здесь соответствовало (точнее говоря, казалось, что оно соответствует) тому мнению, которое мог составить себе каждый. Гораполлон не только стоял на полтысячелетия ближе к иероглифам – в истинности его слова мог убедиться каждый: рисунки, рисунки и рисунки.
И лишь в тот момент (какой именно, мы не можем определить), когда Шампольон решил, что иероглифические рисунки – это «буквы» (точнее говоря, обозначения слогов; его собственное раннее определение говорит, что они, «не будучи строго алфавитными, тем не менее слоговые»), наступил поворот. В тот момент Шампольон порвал с Гораполлоном, и этот разрыв, этот новый путь должен был привести к дешифровке.
