Шампольону угрожает новый процесс, опять-таки по обвинению в государственной измене. В июле 1821 года он покидает город, в котором прошел путь от школьника до академика. А годом позже выходит в свет его труд «Письмо к г-ну Дасье относительно алфавита фонетических иероглифов…» (Lettre à M. Dacier relative à l’alphabet des hiéroglyphes phonétiques) – книга, в которой изложены основы дешифровки иероглифов. Она сделала его имя известным всем, кто обращал свои взоры к стране пирамид и храмов, пытаясь разгадать ее тайны.
Иероглифы были известны всему миру. Сообщения о них содержатся в трудах целого ряда античных авторов. Их не раз пытались толковать во времена западноевропейского Средневековья. А после Египетского похода Наполеона они в бесчисленных копиях попали в кабинеты ученых.
И как это ни парадоксально звучит, неудачи с расшифровкой иероглифов были прежде всего обусловлены ошибочными рассуждениями одного-единственного человека, а не отсутствием способностей или недостатком знаний у тех, кто брался за расшифровку.
Геродот, Страбон, Диодор Сицилийский, посетившие Египет, говорили об иероглифах как о непонятных рисунках-письменах. И лишь Гораполлон составил в IV веке н. э. подробное описание «значений» иероглифов. (Указания, содержащиеся в более ранних работах Климента Александрийского и Порфирия, неясны.)
Вполне понятно, что за отсутствием каких-либо иных материалов труд Гораполлона лег в основу всех дальнейших исследований. Гораполлон считал, что иероглифы – это рисуночное письмо. И с его легкой руки все интерпретаторы на протяжении столетий старательно искали символический смысл изображений. Профаны благодаря этому могли дать волю своей фантазии, но ученые приходили в отчаяние.
Когда Шампольон расшифровал иероглифы, стало ясно, как много верного содержат рассуждения Гораполлона. Стала ясна эволюция иероглифов, исходным пунктом которой была простая символика: волнистая линия обозначала воду, очертания дома – дом, знамя – бога. Однако эта же символика, применяемая последователями Гораполлона к более поздним надписям, приводила на ложные пути.
Нередко эти пути были и авантюристическими. Так, иезуит Афанасий Кирхер, человек весьма изобретательный (между прочим, он сконструировал волшебный фонарь), опубликовал в Риме в 1653–1654 годах четыре тома переводов иероглифов. Ни один из них не был верным, ни один не имел ничего хотя бы сколько-нибудь общего с оригиналом. Группу иероглифов, находящуюся на одном из римских обелисков и передающую греческий титул императора Домициана «автократор» («самодержец»), он, например, перевел следующим образом: «Осирис – создатель плодородия и всей растительности, производительную способность которого низводит с неба в свое царство святой Мофта»! И все-таки в противоположность доброй дюжине других ученых Кирхер признавал значение коптского языка, этой позднейшей формы египетского языка.
Сто лет спустя Жозеф Дегин (Де Гинь) объявил перед французской Академией надписей и изящной словесности китайцев египетскими колонистами, опираясь в своем утверждении на сравнительный анализ иероглифов. И все же (это «и все же» сопутствует буквально каждому ученому, ведь каждый из них находил хотя бы один правильный след) он, во всяком случае, правильно прочел имя египетского царя Менеса. Один из его противников мгновенно обратил его в «Мантуф», что послужило поводом к выпаду Вольтера – самого ядовитого глоссатора своего времени – против этимологов, «для которых гласные не в счет, а согласные не имеют значения». В то же время английские ученые утверждали, в противоположность Дегину, что египтяне – выходцы из Китая.
Можно было предположить, что Трехъязычный камень из Розетты положит конец всем подобным домыслам. Случилось, однако, обратное. Путь к решению казался теперь таким ясным, что даже профаны отважились им воспользоваться. Некий аноним из Дрездена «восстановил» на основании лишь одного фрагмента иероглифической надписи из Розетты весь греческий текст. Некий араб Ахмед ибн Абу-Бекр «открыл» один текст, который обычно весьма вдумчивый и серьезный ориенталист Йозеф фон Хаммер-Пургшталь даже поспешил перевести. Один безымянный «исследователь» из Парижа увидел в надписи на храме в Дендере сотый псалом. А в Женеве появился перевод текста так называемого обелиска Памфилия: в нем, оказывается, содержалось сообщение «о победе добрых над злыми, составленное за четыре тысячи лет до Рождества Христова».
Фантазия била через край. Граф Пален, который отличался, помимо фантазии, беспредельным невежеством и был глуп как пробка, утверждал, что суть Розеттской надписи стала ему ясной с первого взгляда. Опираясь на Гораполлона, на пифагорейские доктрины, на каббалу, он за одну ночь «расшифровал» все тексты, восемь дней спустя передал свой труд на суд публики и, по собственному утверждению, именно благодаря быстроте избежал «тех ошибок в систематизации, которые являются следствием долгих раздумий».
