Но что же пишет об этом сам Шампольон? Участники экспедиции называют его «учителем», и в полном соответствии со своим положением он более сдержан. Но и за его нарочито рассудительными словами чувствуется волнение:
Я не буду пытаться описывать впечатление, которое, в частности, произвел на нас портик большого храма. Можно рассказать о его размерах, но дать представление о нем невозможно. Это максимально возможное сочетание грации и величия. Мы провели там в полном упоении два часа. Вместе с горсткой наших феллахов бродили мы по залам, пытаясь при свете луны разобрать высеченные на стенах надписи.
Это был первый большой, хорошо сохранившийся египетский храм, который увидел Шампольон. Записи, сделанные им в эту ночь и в последующие дни, свидетельствуют о том, какую напряженную жизнь вел он в Египте. Ничто не казалось ему новым – настолько подготовлен он был ко всему – мыслями, мечтами, помыслами. Везде он находил подтверждение своим взглядам, своим теориям.
Большинство спутников Шампольона видели в храме, воротах, колоннах и надписях всего-навсего камни и мертвые памятники. Необычные костюмы, в которые они облачились, служили для них лишь забавой, а для Шампольона это была сама жизнь.
Все они остриглись наголо и обмотали головы огромными тюрбанами, обрядились в тканные золотом шерстяные куртки и желтые сапоги. «Мы носим их ловко и с достоинством», – писал один из участников экспедиции, однако в его словах чувствуется еле уловимая ирония. Шампольон же, которого и в Гренобле, и в Париже называли «египтянином», чувствовал себя в необычном костюме – это подтверждают все его друзья – совершенно свободно.
Он занят не только дешифровкой и интерпретацией. Ему приходят в голову новые мысли, новые идеи. И, торжествуя, он доказывает комиссии: этот храм вовсе не храм Исиды, как утверждают, а храм Хатор, богини любви.
Более того, святилище вовсе не древнее. Свой настоящий вид оно приобрело лишь при Птолемеях, а окончательно было достроено римлянами. Восемнадцать столетий – сравнительно небольшой срок, ведь им предшествовали тридцать столетий истории Египта.
Неизгладимое впечатление, которое храм произвел на Шампольона в ту памятную лунную ночь, не помешало ученому отметить, что, хотя этот памятник и представляет собой мастерское произведение зодчества, «скульптуры, служащие ему украшением, самого худшего стиля».
Пусть комиссия не обижается на мои слова, но барельефы храма в Дендере ужасны, это и не может быть иначе, ибо они принадлежат к периоду упадка. Искусство скульптуры в те времена уже деградировало, что же касается зодчества – формы искусства, менее подверженной изменениям, – то оно еще сохранилось во вполне достойном египетских богов и восхищения последующих столетий виде.
Шампольон скончался три года спустя. Смерть его была преждевременной утратой для молодой науки египтологии. Он умер слишком рано и не дождался полного признания своих заслуг.
Тотчас после его кончины появился ряд позорных, оскорбительных для наших чувств работ, в частности английских и немецких, в которых его система дешифровки, несмотря на совершенно очевидные положительные результаты, объявлялась продуктом чистой фантазии.
Однако он был блестяще реабилитирован Рихардом Лепсиусом, который в 1866 году нашел так называемый Канопский декрет, тоже трехъязычный, полностью подтвердивший правильность метода Шампольона.
Наконец, в 1896 году английский ориенталист Лепаж-Ренуф в речи перед Королевским обществом в Лондоне отвел Шампольону то место, которого тот заслуживал. Увы, это было сделано через 64 года после смерти ученого.
Шампольон открыл тайну египетской письменности. Теперь мог вступить в свои права заступ.
Эта книга – лишь общий обзор. Мы идем от вершины к вершине, не имея возможности подолгу останавливаться на кропотливой деятельности кабинетных ученых, к заслугам которых следует отнести каталогизацию, разноску накопленного материала по рубрикам, а также смелые толкования текстов, плодотворные гипотезы и творческие предположения.
