Данный случай подтвердил, что Бругш, который вывез из гробницы все, что сумел, поступил правильно. Всякие колебания и сомнения в этом вопросе, порожденные пиететом, при тогдашних условиях были явно неуместны.
Выбравшись на поверхность из узкой шахты и расставшись с 40 мертвыми царями, Эмиль Бругш-бей принялся размышлять, как сохранить найденное. Оставить содержимое гробницы на месте означало обречь его на разграбление. Следовало вывезти все в Каир. Однако для этого требовалось много рабочих, а набрать их удалось бы только в Курне, родной деревушке Абд аль-Расула, прародине грабителей.
Тем не менее, несмотря на возможные тяжкие последствия подобного шага, Бругш решился и попросил у мудира новой аудиенции.
Следующее утро застало его вместе с тремя сотнями феллахов у входа в гробницу. Он приказал оцепить прилегающий район и вместе со своими помощниками отобрал из общей массы небольшую группу рабочих, внушавших ему больше доверия, чем остальные.
Рабочие (им приходилось нелегко: ведь для подъема тяжелых саркофагов требовались дружные усилия 16 человек) подавали наверх найденные драгоценности. Бругш и его помощники принимали находки, регистрировали и раскладывали у подножия холма. Вся работа была произведена за 48 часов.
Говард Картер лаконично отметил: «Нынче мы уже не работаем с такой поспешностью». Спешка была излишней не только с точки зрения археологии: каирский пароход все равно опаздывал на несколько дней.
Бругш-бей приказал запаковать мумии, обшить тканью гробы и отправить их в Луксор. Погрузка состоялась только 14 июля.
Вот тогда-то и произошло нечто такое, что произвело на видавшего виды исследователя гораздо большее впечатление, чем сами сокровища. Случилось это во время медленного продвижения парохода вниз по течению и потрясло уже не ученого, а просто человека, не чуждого чувства уважения и благоговения.
С быстротой ветра по всем деревушкам и далеко вглубь страны распространилась весть о том, какой груз скрыт в трюмах парохода. И тогда все убедились, что Древний Египет, видевший в своих властителях богов, еще не исчез окончательно.
С верхней палубы Бругш наблюдал за тем, как на протяжении всего пути следования парохода от Луксора до Кены сотни феллахов и их жены провожали судно. Мужчины стреляли из ружей, салютуя мертвым фараонам. Женщины обсыпали себя землей, до крови натирали грудь песком. Плач и стенания слышались на протяжении всего пути.
Не в силах вынести этого зрелища, Бругш отвернулся. Правильно ли он поступил? Быть может, в глазах тех, кто издавал эти жалобные крики и бил себя в грудь, он тоже был грабителем, одним из тех воров и преступников, которые на протяжении трех тысячелетий оскверняли гробницы? Достаточным ли оправданием служило то, что он действовал в интересах науки?
Много лет спустя на этот вопрос дал недвусмысленный ответ Говард Картер. Происшедшее с гробницей Аменхотепа дало ему основание заметить:
Из этого случая можно извлечь урок. Мы бы рекомендовали ознакомиться с ним тем критикам, которые называют нас вандалами за то, что мы вывозим все находки, передавая их в музеи. Между тем, отдавая найденные древности в музеи, мы заботимся об их сохранности. Если их оставить на месте, они рано или поздно попадут в руки воров, что равносильно их уничтожению.
Когда Бругш-бей высадился в Каире, он не только обогатил один из музеев мира – он обогатил весь мир, предоставив ему возможность увидеть тех, кто некогда знал блеск величия и славы.
В 1902 году египетское правительство разрешило американцу Теодору Дэвису производить раскопки в Долине царей. Дэвис копал 12 зим подряд. Ему посчастливилось найти чрезвычайно интересные и важные для науки гробницы Тутмоса IV, Саптаха, Хоремхеба, не говоря уже о мумии и саркофаге великого «царя-еретика» Аменхотепа IV – того самого, что называл себя Эхнатоном, «Угодным Атону», и на короткий срок заменил древнюю традиционную религию культом солнечного светила. (Раскрашенный скульптурный портрет его жены Нефертити принадлежит, пожалуй, к наиболее известным произведениям древнеегипетского искусства.)
В тот год, когда Европа перепоясалась траншеями Первой мировой войны, концессия перешла к лорду Карнарвону и Говарду Картеру. Этим событием, собственно, и открывается история самой выдающейся археологической находки в Египте, которая, как впоследствии писала в своей статье о Карнарвоне его сестра, «начинается как сказка о волшебной лампе Аладдина, а заканчивается как греческий миф о Немезиде».
