Эмеральда снова задумчиво посмотрела на эскизы, погладила шероховатые страницы, провела пальцем по образцу… и внезапно почувствовала трепет – то особое дуновение, которое ощущала, прикасаясь к чему-то поистине выдающемуся. Она поняла, что держит в руках сто́ящую вещь.
Эприкот, наблюдавшая за ее реакцией, решила, что та склоняется к отказу, и поспешила добавить срывающимся голосом:
– Вас запишут в анналы истории.
– В анналы? Знаете, пока вы не сказали еще что-нибудь, что заставит меня передумать, я, пожалуй, отвечу согласием.
Эприкот пошатнулась.
– Вы… вы уверены?
Эмеральда милостиво улыбнулась:
– Не заставляйте меня жалеть о принятом решении.
– Я, я не подведу! Я… вы не пожалеете. – Эприкот готова была броситься на колени и в слезах целовать подол ее платья, но что-то ее удержало.
Эмеральда же вернула ей эскизы и, едва заметно кивнув на прощание, двинулась царственной походкой в сторону лавки, возле которой уже собралась очередь под предводительством сестер Крим. Никто из участников этой сценки даже не подозревал, что прямо сейчас пара прищуренных глаз внимательно наблюдает за каждым ее движением из-за стены соседнего дома. Отойдя на некоторое расстояние, Эмеральда замедлила шаг и чуть повернула голову:
– И помните: я на вас рассчитываю. Не разочаруйте меня,
И Эприкот каким-то шестым чувством поняла, что только что удостоилась особой милости, восстала из личного списка небытия Эмеральды Бэж.
Несколько дней спустя в дверь сестер Крим постучали. Фуксия в этот момент находилась в своей комнате и с крайней неохотой оторвалась от справочника «99 вернейших способов отомстить за поруганные надежды», но слезать с кушетки не пришлось – открывать пошла Лаванда. Поэтому она поудобнее подоткнула подушечку и продолжила свое занятие. Аккуратно обвела пункт № 7 («окатить негодяя ледяным презрением»), поставила вопросительный знак напротив «обрить его хомяка» (кота, пса, попугая – нужное подчеркнуть) и нарисовала сердечко рядом с «ограничить возможность передвижения до тех пор, пока объект не образумится».
Она задумчиво покусывала карандаш, сомневаясь в эффективности девятнадцатого пункта, когда в комнату без стука ворвалась Лаванда. От неожиданности Фуксия отгрызла и едва не проглотила кончик карандаша. Опомнившись, она тут же прикрыла справочник «Энциклопедией садовода», которую благоразумно держала на коленях, но Лаванда не обратила на это ни малейшего внимания.
Ее сестра, всегда такая рассудительная и благоразумная, была сама не своя. Лицо сияло от возбуждения, на щеках расцвели пятна сыпи, потеснив следы от укусов, а в руке она сжимала конверт.
– Есть! – воскликнула она, победно потрясая им. – Мы это сделали, Фуксия, наши труды были вознаграждены! Знаешь, что я сейчас держу в руках?
Фуксия вгляделась в бледно-лиловый конверт, скрепленный печатью в виде изящного ириса и помеченный «Лаванде и Фуксии Крим лично в руки», и ее сердце затрепетало от восторга:
– О, Лаванда, неужели это то, что я думаю?
– Откуда мне знать, что ты думаешь? – недовольно спросила Лаванда. – Но если ты все-таки думаешь правильно, то да, мы наконец протоптали дорожку в высший свет Бузинного общества!
Она подвинула Фуксию, села на кушетку и бережно вскрыла конверт. Внутри оказалось приглашение, написанное на превосходной веленевой бумаге[22] почерком самого модного наклона. Фиолетовые чернила, в целях скорейшего высыхания, были присыпаны золотистым песком, и, когда Лаванда извлекала листок, сверкающие пылинки сыпались с него, подобно пыльце фей.
Сестры, затаив дыхание, склонились над посланием.
