– …и тишину зимнего леса нарушал лишь скрип снега под шагами молодого лесничего. Он устало пробирался сквозь чащу, но на сердце у него было радостно и покойно, как бывает только после хорошо проделанной работы. Юноша чувствовал себя эдаким санитаром леса, его хранителем. Он мог по праву гордиться собой. В тот день он выпутал из браконьерских силков двух куропаток, спас зайца и помог оленю выбраться из-под упавшего дерева. И вот он возвращался в свою хижину на опушке леса, уже воображая, как стряхнет с тяжелого плаща наледь, стянет мокрые натирающие сапоги и устроится возле весело потрескивающего очага с дымящейся тарелкой похлебки в одной руке и кружкой пива с пряностями – в другой. Он был так поглощен предвкушением всего этого, а вечерний лес казался таким тихим для человеческого уха, что звук сломавшегося сучка прозвучал как выстрел. Лесничий замер и снял с плеча ружье, совершенно позабыв, что оно не заряжено, – он носил его лишь для устрашения. Но вот от ближайшего куста отделилась тень, и на залитую лунным светом тропинку вышла девушка, почти девушка, немногим старше тебя…
На столик легла следующая карта.
– Тонкая и невообразимо хрупкая в своем громоздком полушубке из собачьего меха, она казалась лунным мотыльком. А когда подошла ближе, стало видно, что ее лицо и руки покрыты синяками и ссадинами. Зато в чистых синих глазах – такие бывают только у людей, ни разу в жизни не лгавших, – танцевали искристые снежинки.
– Что ты делаешь так поздно ночью в лесу одна, дитя? – спросил лесничий.
– В мой домик забрался волк. Он искусал и ранил меня, я насилу вырвалась.
– Где он сейчас?
– Он съел мой ужин, забрался в мою постель и уснул, и теперь мне некуда идти.
– Покажи, где ты живешь, дитя, – сказал лесничий, и она повела его к своему дому, по пути ни разу не сбившись.
И он шел, по-прежнему не слыша ничего вокруг и не подозревая, что ночной лес трепещет от звуков, напоен ими: травы, произрастающие под снегом, лисица, разрывающая окровавленного сурка в тени кустов, в двух шагах от него, снег, срывающийся с верхушек… Для него существовала лишь фигурка в потрепанном полушубке и шерстяной юбке цвета раздавленной вишни, цвета первой крови. Она уводила его все дальше от тропы, и его сердце сжималось от жалости и гнева при мысли о страданиях этого нежного существа. У лесничего было неправильное сердце – оно еще не успело обрасти корочкой, полагавшейся людям его профессии, ежечасно сталкивающимся с болью и смертью.
Хижина, к которой она вывела его, совсем потемнела от времени и непогоды, крыльцо покосилось, а рамы не открывались из-за запечатавшего их снега.
Волк действительно оказался внутри и даже не думал бежать. Он спал на смятой постели беспокойным сном, а рядом лежала тарелка с остатками ужина. Зверь прерывисто дышал, свалявшаяся шерсть облепила бока. Если бы лесничий был чуть повнимательнее, то заметил бы домашние волчьи тапочки у порога, как раз впору спящему, и серебристые волоски, покрывавшие запястья девушки с внутренней стороны… хотя заметить это было непросто – она все время прятала их за спину. Поскольку его ружье для дела не годилось, они придумали вот что: вспороли волку брюхо и набили камнями, чтобы столкнуть его в воду, – поблизости тек никогда не замерзающий ручей. С таким грузом он тотчас пошел бы ко дну. Видать, зверь был тяжко болен, потому что даже не проснулся, когда они это делали… впрочем, знаешь, я так давно слышала эту сказку, что могла и напутать: может, они не клали, а вынимали из его брюха камни… что скажешь, Эшес?
Рассказчица вдруг вскинула на него свои густо-фиолетовые глаза, и Эшеса ожгло изнутри. Он не мог вымолвить ни слова и только держался дрожащими пальцами за дверной косяк, чтобы не упасть. Мысленно он все еще стоял в полутемной избушке, созданной воображением баронессы. На деревенской кровати в углу стонал раненый волк, по полу были размазаны остатки ячневой каши, а в ноги впивались черепки разбившейся тарелки. Они втроем там стояли: он, Твила и баронесса. А потом все это исчезло, и он снова оказался в трапезной.
Твила тоже повернулась к нему. Ее взгляд полусонно блуждал, как у человека, еще не решившего, проснуться ему или снова отдаться во власть сновидений. Эшес по-прежнему молчал, поэтому баронесса чуть насмешливо спросила:
– Как, не припомнил конец истории?
– Нам пора. Идем, Твила, – едва слышно прошептал он, не сводя глаз с рассказчицы.
– Разве ты не видишь? Девушка устала. Сегодня останетесь у меня, а завтра вернетесь к себе. Я даже не обижусь, если не спуститесь к завтраку.
– Нет, мы уходим сейчас же.
– Я хочу остаться, – внезапно подала голос Твила и широко зевнула, сонно растирая глаза.
Эшес молча подошел к ней, подхватил на руки и направился к выходу. Она что-то пролепетала, уже в полудреме, и, обняв его за шею, уткнулась в плечо. Ее глаза закрылись, а дыхание стало ровным.
