Он вышел в холл, толкнул в грудь Грина, оказавшегося на пути, и распахнул дверь ногой. Створка открылась, и внутрь ворвалась стена дождя вместе с воем ветра. Небо и земля смешались в грозовой пляске, не видно было ни зги. Эшес попытался сделать шаг вперед, но ветер уперся изо всех сил, заталкивая его обратно в дом.
– Какая жалость! Погода в этих краях просто сущее наказание, ты не находишь?
Эшес медленно повернулся к стоящей позади баронессе, крепче прижимая Твилу к себе.
– Где нам спать?
– О, ты же знаешь, я женщина старомодная: мальчики и девочки отдельно.
Когда Твила проснулась, наверное, была ночь: за окном царила темнота и грохотал гром. Молнии, пробегавшие по небу электрическими змейками, выхватывали из темноты комнату, в которой она лежала. Вспышка за вспышкой перед ней, подобно мозаике, сложилась вся обстановка. Она лежала на высокой старинной кровати под балдахином, к которой с четырех сторон примыкали резные столбики. На ней было то же платье, что и за ужином, и проспала она, видать, немало: бока ныли от жесткого лифа. Сперва ей показалось, что в комнате тихо, если не считать шума грозы за окном, но тут послышалось едва различимое шуршание, и в пологе над головой мелькнула какая-то тень. Твила буквально скатилась с кровати.
На этом негромкая возня наверху не прекратилась, и Твила, представив полчища насекомых и бабочек, копошащихся в пыльных складках балдахина, сочла за лучшее отойти подальше.
В комнате царил мягкий полумрак: на крюке возле двери висел кованый светильник, отбрасывающий на стены ажурную тень, а на каминной полке горели свечи. Твила огляделась, и ей стало душно: бархатные шторы с тяжелыми кисточками, бархатная обивка стульев, бархатная скатерть, бархатные обои, и даже на ней самой было бархатное платье. Как будто она очутилась внутри чехла.
Видимо, комната некогда служила будуаром знатной дамы, а то и самой баронессы, ибо была полностью оборудована под женский вкус. На трюмо помещалось массивное зеркало с зажженными по обеим сторонам свечами, там же лежал раскрытый несессер со множеством выдвижных ящиков и полочек. На них выстроились баночки с белилами, румянами, помадой для волос, ароматические смеси, пузырек с нюхательной солью, бумага для папильоток, хрупкая, как высушенный на солнце табачный лист, несколько черепаховых гребней, кокетливые мушки в форме сердечек, мыло, резко пахнущее чем-то сладким, и расческа, в которой запутался рыжий волос – слишком толстый, чтобы быть человеческим. И лишь тончайший слой пыли, покрывавший все это, подсказывал, что хозяйка не просто отлучилась в соседнюю комнату. Твила провела пальцем по пуховке. Белесая пудра, завихрившись в воздухе, начала медленно оседать на пушистый ковер и ее подол.
Обстановка странным образом давила: воздух начал резко наполняться запахами, будто все они, сдерживаемые много лет, прорвались разом, бархатные стены словно бы придвинулись, а копошащийся звук стал громче. Твила почти представила цепляющиеся за бархатную ткань лапки.
Почувствовав, что сейчас задохнется, она вынула из светильника одну свечу и направилась к двери. Комната мастера наверняка где-то поблизости. А ей вовсе не хотелось проводить здесь остаток ночи одной.
В коридоре оказалось гораздо холоднее, чем в комнате, и кожу тут же накрыло плащом мурашек. Твила двинулась вперед, выставив свечу перед собой, но от нее было мало проку: безмолвный коридор напоминал прорытый в земле ход, а трепещущий огонек с трудом отвоевывал право гореть. Все двери, что попадались на пути, оказывались заперты. Повсюду стояла звенящая тишина, и даже звук ее шагов странным образом поглощался, хотя на полу не было ковров. Дом выглядел знакомым и в то же время неуловимо изменившимся: все заволокло зыбкой слегка дрожащей дымкой. Наверное, потому что в темноте все кажется немного другим.
Коридор вывел ее к парадной лестнице. По дороге ей не встретилось ни единой живой души, а позвать кого-то она не решилась. Спуск показался бесконечно долгим. На всем протяжении пути Твила старалась не смотреть по сторонам: в картинах и гобеленах, выраставших из темноты, не осталось и толики прекрасного. Даже прежде казавшиеся приятными улыбки сменились ухмылками, а все лица без исключения выглядели премерзкими. К тому же ее не оставляло ощущение, что тканые глаза пристально за ней наблюдают. Глупо, конечно.
