– Смотрю я на вас, мой Господин, и счастлива! Слушаю и соглашаюсь, – сказала Науна нежным, низким голосом. – Как повезло мне быть рядом с таким великим, смелым человеком! Ваш поступок – невероятная для меня удача! Буду теперь молчать и радоваться! Тихо мне с вами, спокойно! Понятна моя судьба, предрешён путь. Встану за вами, пойду, куда велите. Завяжете мне глаза – на голос пойду, заткнёте уши – привяжу себя к вам. Сквозь тьму, через грязь, страх, дождь, осудят меня, обвинят – пускай. – Вот так она сказала и низко поклонилась.
– Ну и лиса, – покачал головой Географ, – имя твоё – хитрость! А ведь было время – никого из вас не было. Был я один, был я тишиной. Много я думал про обустройство, мечтал что-то сделать. Но однажды так крепко задумался, что забылся и смастерил второй стул. Для чего мне второй, думаю, стану я разве сидеть на двух? Стоял стул пустым, долго стоял. Вешал я на него халат, клал кота и вставал босыми пятками – тянулся за грушей. Всем был тот стул хорош, пока не вспомнил я, что стул – для сидения, а раз он пуст, значит, кто-то стоит. Начал я оглядываться, искать, потом думать, потом рисовать. Так появился Педро. Появился и сел. Мы разговорились. Что я за глупец? Не появился бы у меня лишний стул, не началось бы всё это! Жил бы в тишине, ходил куда вздумается, делал что угодно: хочешь спи, хочешь пой. Скучно? Так поймай птичку, выучи говорить «Доброго дня, Географ» – и всё!
– Да что та птица? Пустая голова! А виноватым кого сделать? Её-то как винить! А нас-то – выбирай любого! – радостно вставил Неон.
– Разве что так. А стоило оно того? Вот куда её теперь приладить?
Он долго ходил кругом.
– Валь, я, знаешь ли, сигару хочу, – наконец сказал Географ. – Не спрашивай меня, что это! Видишь листья?
– Лопух!
– Это не простой лопух, это лопух – утешение! Ты поди его срежь, высуши, помельчи и скрути колодкой, да смотри – не бревном, а палочкой. Сделаешь и дуй обратно.
Помню, Господин всех прогнал, а женщину усадил напротив и принялся курить палочку из лопуха. Он был задумчив, она тиха, мы же сгорали от любопытства. Прятались за кипарисом, ждали скандала.
– Я одел её и другим стал, – зашептал мне Диор. – Я до неё каким был? Диор подай, Диор принеси, а сам – ничего не мог… Думал рисовать начать, да Господин сказал: талант этот от дракона, а тот абы кому его не дарит. Но он хохотал, может, я чего спутал. Наверняка спутал! Значит, свободен я и могу всё что угодно делать. Вот и буду – её наряжать!
– А я хочу куропатку поймать, – пробубнил Валентин. – Зажарить и ей отдать. Смотрю я на неё и думаю: а такая ли она быть должна, а вдруг не такая… Было бы её больше, было бы нам спокойнее… А так тощая – нехорошо это.
– А я леопарда для неё убью! – заявил Йуда. – Сядет она на его шкуру, а может, и ляжет.
– Зеркало ей нужно, – цокал языком Неон. – Да где взять? Было одно. «Смотреть на себя – потеха. А понравишься себе? А зацепишься?» – Вот так Господин сказал и его выкинул.
Мы затихли. В тишине просидели несколько часов. Небо стемнело, ветер стих, звери замолчали.
Науна улеглась, свернулась кружочком и заснула, Господин хотел было её позвать да смутился. Лицо его, обычно суровое, смягчилось, взгляд сделался озорным. Он сорвал с себя халат и укрыл её, а потом присел рядом, погладил по волосам.
Я ждал его взгляда, объяснений, какого-то знака. Он кивнул и широко зашагал к себе в мастерскую.
Был бы в мастерской запор, он бы им двинул, но запоров у нас ещё не было, мы только чувствовали, что они нужны, когда ничего не хочется объяснять.
В тишине прошло несколько дней. Господин сидел у себя и писал, мы занимались обычными делами: гоняли овец, ловили рыбу, подбирали камни для дорожек и мастерили из веток изгороди.
Новенькая была с нами, слушала о нашей жизни. Мы говорили ей, как следует поступать, когда из леса выйдет куница или пробежит дикий гусь, и что ей нельзя оставаться одной, иначе быть беде.
Мы опекали её и кормили, она же нам улыбалась.
Я часто вспоминал первые дни моей жизни, когда всё поначалу было сложным, когда злил каждый олень.
Все мы это проходили и наконец догадывались спрятаться или учились быстро бегать, она же, казалось, сразу всё поняла, всё знала, ничему не удивлялась.
Мир для неё был понятен и прост, природу она жалела, огнём восхищалась, реки считала своими: забиралась по колено в воду, собирала кувшинки.
Нам она не лгала и называла наши хижины из веток, обложенные пластами коры, глупостью, которая не выдержит даже сильного тумана.
Мы стали часто чувствовать себя дураками.
Господин все эти недели молчал, в наши дела не вмешивался, и до последних дней мы думали о себе как о беспризорниках.
Дважды в день я приносил ему в мастерскую поднос с едой. В последние дни поднос часто оставался нетронутым.
Я не знал, что предпринять, волновался. С неделю я пробовал другое: не ловил рыбу, а ковырял корни, пробовал и пробовал, пока не попросил Науну помочь мне отнести Географу ужин. Женщина согласилась.
В этот раз я забрал поднос пустым.
