Это нас изводило, это не давало нам дышать.
Я смотрел на неё и думал, что могу сделать для её удовольствия, и вспоминал всё, о чём она твердила: о валиках для кресел, о том, что хорошо бы придумать осень, о мечтах рвануть на пару дней куда-нибудь, где нет шума и людей, хотя куда уж тише и безлюднее, чем у нас…
Ещё она любила повторять, что «Всему есть своё место!», «Чашки следует ставить ручками туда!» и что «Обувь при входе надо снимать… Ну и что, что нет стен и крыши. Порядок в жизни – порядок в мыслях!».
Помню, как пришёл к Господину и заявил:
– Она хочет лаванду!
– Надо же, как тонко, – хмыкнул он.
– Что это, Господин Географ? Покажите – и я сражусь с ней и принесу Науне её голову и шкуру! – храбрился я.
– Лаванда – это красиво, это о любви, Педро, – объяснил мне Географ и загрустил.
– А что такое любовь? – не унимался я.
И Географ схватил меня за плечо, наклонился и зашептал:
– А ведь все когда-то были беззаботными!!! Помнишь? Когда-то наши дела умещались в новую дамбу и белого кречета!!! А теперь? Я всё думаю, зачем она появилась? Зачем мы создали её? А потом думаю, почему мы не сделали этого раньше? Сейчас уже ходили бы гордецами, уверились бы, что всё знаем и всё, о чём бы спорили, это как назвать её – феномен или явление!
Я молчал.
– Ты видел её глаза, Педро? – продолжал Географ. – Что в них? А как говорит она? Как ходит? Как молчит и наблюдает? А смех её? – Он схватился за голову. – За что мне всё это? Что теперь? Что со мной будет? Глянь, я придумал погремушку…
– Забавно, – кивнул я ему. – А для чего она?
– Не знаю, Педро… Дурацкая идея, странные дела. – Географ сидел растерянный и грустный. – А может, женщина – это хорошо? А может, за ней ещё что-то есть? То, что лучше её, лучше меня? – Он пожал плечами. – Вот ты спросил, что такое любовь! А я отвечу. Любовь – это Прованс! Я как его выдумал – переменился. Выдумал Прованс и засеял его лавандой. И вот бегу я по тропинке и по верхушкам цветов ладонями веду, и такая красота кругом, и такой запах, что дрожит всё внутри от радости. И никаких нет мыслей, только чувства.
– И что? – не понял я.
– Вот там, между синими цветами, я и понял, что такое любовь! – торжествовал Господин.
– Бегать по синему полю? – не понимал я.
– Пусть пока так, – кивнул Географ и отвернулся.
Я разозлился. Я его тогда возненавидел, захотел ударить, а он обернулся ко мне, добрый и такой несчастный, что понял я: Прованс – не шутка, и надо бы о нём подумать.
И заполнил меня стыд. Как смел я думать о Господине плохо, как смел не уважать его и обвинять в предательстве. Он для меня – всё, и мир этот его. Я здесь временный, а он – вечный. И начал я его уважать, да так сильно, как раньше, пожалуй, не мог.
– Помните ежа?
– Помню ежа, – кивнул Географ.
– Как долго мы ежа не понимали? Как долго мы не могли к ежу подступиться? Тыкали ежа палкой, звали его, пытались дружить! Луны сменяли друг друга, а ничего не менялось.
– Да, всё верно, – согласился Господин.
– И так было, пока не увидели мы ежа в деле! Он отважный, он охотник! Напал наш ёж на жука, следа от него не оставил. Жук был ужасен, объедал наши поля и нам не подчинялся. Что сделали мы, едва увидели схватку? Стали гордиться ежом, начали благодарить, говорить: «Доблестный ёж».
– Да, сложное было время, – согласился Географ.
– Так вот… Я предлагаю не сдаваться! Нам надо сплотиться и во всём разобраться. С женщиной, с любовью и с погремушкой!
– Дело говоришь, Педро! Ты – боец, ты – орёл! Сядь рядом, будем думать!
Шло время, мы изменились, стали сильнее и разумнее, научились благодарить, задумались о будущем.
Наши мечты теперь были о домах с широкими окнами и балконом, и чтобы на полах ковры.
Но Науна нашему разуму всё равно не поддавалась, выглядела независимой и какой-то неземной. Она жила непредсказуемо: то придумывала что-то и сама над своими придумками хохотала, то грустила и уходила одна на берег.
Мы волновались, потихоньку ходили её проверять, но чаще терпеливо молчали. В этой тишине было много страха: мы боялись пропустить дикого зверя, или сильную волну, или падающую звезду и миллион всего, что обязательно случится, едва она останется без нас.
Географ стал тише, начал с нами обедать, реже уходил к себе, меньше поучал. Он чаще улыбался и больше рассматривал мир. И наконец мы заметили перемены: что взгляд его из внимательного стал нежным и что этим новым взглядом он смотрит на женщину.
Та ему долго не отвечала, а потом вдруг взяла и ответила. Теперь они подолгу смотрели друг на друга и молчали.
Наверное, ещё какая-нибудь неделя – и они бы начали гулять вдоль берега, и он бы рукой ей показывал даль, а она бы ему кивала и что-то тихо говорила.
Но прошёл месяц, а Географ продолжал смотреть и ничего не делать. Науна ждала. Мы ждали.
Переменилось всё за день.
Утро в тот день было тихим, день слабым – всё как будто набирало сил к вечеру, всё готовилось.
И вот Науна обнаружила Географа сидящим на большом камне на берегу у воды.
Она встала напротив и что-то ему тихо сказала, а он ей кивнул.
Этим дело не закончилось: она говорила, он кивал.
