Всё с её появлением переменилось! Стали ли мы другими? Да. Смотрели ли мы теперь на всё иначе? Да. Стали ли мы радостнее? Нет.
Дни наши проходили теперь в тревоге и счастье. Чем больше забирало нас волнение, тем счастливее мы становились от её улыбки.
Больше всего Науна подружилась с Диором и Калинкой. Оба от неё не отходили: первый её одевал и причёсывал, второй откровенно притворялся дураком, веселил её, а она хватала его за уши и смеялась: «Калиночка мой». Мы злились, дружба эта нам не нравилась, поэтому мы решили научить женщину нашим делам, чтобы не оставить ей свободы.
Мы начали брать её с собой к овцам, и на виноградники, и ловить рыбу, и спасать огороды от одуванчиков.
Сразу стало понятно, что мы просчитались – помощи мы не дождались: овец она жалела, виноград просто ела, с рыбой разговаривала, а одуванчики собирала большими охапками и кружилась, пока головки цветков не становились лысыми.
С какого-то момента мы начали приглядывать за Науной постоянно, не выпускать её из вида.
Нам начало казаться, что жизнь наша и дела наши нам не принадлежат, и на берегу мы только гости, и даже Географ теперь не наш.
Всё было её.
Она была к нам добра, позволяла себя кормить и защищать, а нам взамен разрешалось жить рядом с ней, пользоваться её огнём и ходить по её песку.
Мы ликовали, ловили её взгляды, жесты, слова, воевали за её смех.
Мы перестали быть командой, каждый жил теперь сам по себе.
Объяснить происходящее я не мог. Я не понимал, почему рядом с ней я становлюсь громким и бесстрашным, что толкает меня хватать за шеи змей и ввязываться в драки с дикими кабанами. Остальные вели себя ещё чуднее.
Я когда-то называл этих прохиндеев братьями? Теперь я не хотел даже произносить их имена!
Мы узнали о драках, мы ходили в синяках, мы почти прекратили разговаривать, часто ужинали порознь и, если бы Науна не собирала всех у огня, забыли бы про наше братство.
Все эти недели я пытался разговорить Географа, жаловался ему, а он или молчал, или отмахивался. И только наши потасовки его развеселили.
– О, мои мальчики поняли счастье поединка! Состязаться за женщину – правильно… Окрепнете, поумнеете, научитесь бегать!
Когда-то давно Географ выдумал мяч и объявил начало серьёзного дела.
– Я научу вас борьбе! Первенство, – кричал он, – вот ваша основа, вот перила наших лестниц, первый шаг к себе.
Нам следовало гоняться за мячом и отнимать его друг у друга. Мы возмущались, мы не хотели, Географ же обещал скорое удовольствие. Мы ничего не чувствовали, кроме того, что нас дурачат, но подчинялись и бегали.
Он говорил нам, что тот, у кого мяч, – важный человек, что он лучше других. Мы злились. Почему важность наша измерялась странным круглым предметом, который нельзя съесть или пришибить им скорпиона, мы не понимали.
С появлением Науны всё стало другим, всё обрёло форму.
И если раньше, когда слышали от Господина «Неон, двинь ему по башке!», мы спрашивали: «Зачем?» и не понимали ответа «Ты мужик!».
И если раньше мы били друг друга без страсти, манерно, оценивали каждый хук, теперь мы не чувствовали боли, нам стало плевать на крик и на злость.
Драка стала для нас ценностью. Драка стала частью нас.
Мы поняли, что гонять мяч – простая честная игра по правилам, только когда узнали, что есть игра без правил. В ней приходилось ждать женского взгляда или особенного голоса, который Диор называл «нежный».
Этот голос сводил нас с ума. Никто не знал, когда Науна начнёт его делать. Её голос нельзя было предвидеть или выпросить.
Науна была во всём внезапной, мы не могли её предсказать.
Поутру она радовалась солнцу, к обеду она его боялась, а вечерами благодарила и провожала.
Мы спрашивали её, как она может что-то ему предъявлять, а она говорила, что женщина вообще может всё, а предъявлять – это, пожалуй, её любимое дело.
Обычно Науна говорила спокойно, иногда громко, и очень редко её голосок становился низким и таким особенным, что не хотелось ничего, кроме как слушать.
Мы смотрели на её черешневые губы, слушали этот её нежный голос и отчего-то нам становилось тепло.
Ещё я заметил, что парни, как и я, любили смотреть, как она ест и как в её черешневых губах пропадают кусочки рыбы.
Наверное, я бы мог смотреть на это бесконечно.
Её рот меня завораживал, её шея сводила меня с ума.
Мы стали сильнее и смелее, мы не щадили ни себя, ни друг друга и не прекращали думать, как выглядим в её глазах. Всё чаще нам приходила мысль о том, что мы жалкие идиоты, а она – яркая звезда, освещающая нашу дорогу.
Умница Науна не упрекала нас, объясняла нам про хлеб:
– Это так же важно, как и жемчуг.
Ещё она рассказала нам о подушках и шейных позвонках и о том, как следует защищать голову от прямых солнечных лучей и что плавать следует с утра, а не когда вздумается.
Всё, что давали ей мы, было не сравнить с тем, что дарила она нам. Мы были счастливы с ней, пока однажды она не сказала:
– Мне нормально!
Пожалуй, это было главным разочарованием того времени.
Мы горели новой жизнью, а она на вопрос о её делах, отвечала: «неплохо», «в порядке», «ничего особенного», «средне», «в целом жить можно».
