Желание всё решить было нестерпимым. Я не мог вспомнить, чего я желал так же сильно. Даже ухнуть в прохладное море в конце жаркого дня, даже выдернуть травинку и зажать её зубами, даже забраться повыше и представить себя птицей – все перестало меня манить.
Я чувствовал жажду, но не хотел воды, это было голодом, но есть мне тоже не хотелось. Это было сильнее всего, что когда-то мной владело.
Наверное, это напоминало горечь, или казалось, что я тону, и лёгкие мои горят, и что-то толкает наверх, и вот я выныриваю, дышу и понимаю, что спас меня долг и что дело моё – «её счастье» – не сделано.
Мысли эти так сильно меня поразили, что сделали почти глухим, слепым и безмозглым.
Я даже не сразу вспомнил, что когда-то искал смысл жизни. Удивляло и то, что сейчас я уже не мог представить прежней пустоты: всё заполнилось, стало трелью, сладким воздухом, цветной гирляндой. Прошлое испарилось. Отчего я спрашивал Географа, зачем нам красота, для чего алые рассветы и вся эта природа с климатом, – я не знал.
Я представил себе крепость на горе и бойницы, в которые выглядывали лучники. Увидел цепи подъёмного моста и огромный его деревянный язык. Ветер трепал флаги башен и рябил грязную воду защитных рвов. А потом на площадке смотровой башни я увидел её – всю в белом, а на голове конус! Она глядела на меня сверху, я на неё снизу. Конь мой бесновался, а я тянул за вожжи и крепко держался в седле. И тут она махнула рукой – подала знак, я пришпорил коня, да и рванул вперёд…
Но тут вернулся Господин.
– Забудь про крепость, – наклонился он ко мне. – Это больше крепости… Всё это. – Он затряс руками. – География! Карту я решил рисовать, а ты пока во всём разберёшься.
– Вставай, – приказал Географ, но тело на песке не пошевелилось. – Вставай, женщина! – повторил он и, присев, заглянул ей в лицо.
Он звал её и звал, пока не разозлился и не подтолкнул ногой. Тело покачнулось, женщина открыла глаза и недобро посмотрела на его сандалию:
– Ногу убрал!
Я ожидал невнятного стона или просьбы о помощи, ожидал, что она вздумает залезть на дерево, спрячется в ветках, и мы услышим её шипение, увидим яркие точки вместо глаз. Выманивать её оттуда придётся до утра, а может, за ней придётся лезть.
Женщина медленно села, зевнула и потёрла глаза.
– Кто вы и что делаете здесь? – спросила она так, будто наш берег, наш песок и эти деревья с огнём – её, а мы, испуганные странники, её потревожили.
Мы охнули, Географ попятился за спину Диора, схватил того за плечи и выдвинул вперёд, а сам ссутулился.
– Кто вы? – тон её стал ледяным, глаза смотрели строго.
Потом она заметила Диора, и взгляд её отчего-то потеплел. Он стоял бледный и худой, челюсть его постукивала, руками он обнимал собственные плечи.
– Имя? – спросила она.
Он ответил. Женщина кивнула и велела:
– Подойди.
Диор побледнел ещё больше, зашаркал вперёд и, упав на колени, прошептал странное слово «мадам», которое мы раньше не слышали и, конечно, не использовали.
В её зрачках метались блики костра, оттого они сверкали, казались разными.
– Пусть отвернутся, я не одета, – бросила она и повернулась ко всем спиной.
– Отвернуться, – гаркнул Диор, и мы повиновались. – Сейчас, сейчас, – услышали мы его голос и какую-то возню.
– Отдай накидку, – услышал я возле уха его голос. Он с силой тряс меня за плечо.
– Что? – испугался я. – Нет!
– Накидку, Педро! – настаивал он. – А ты отдай булавку, а ты свои сандалии! – Диор срывал с ребят одежду.
– Господин Географ, ваш пояс, – поклонился он.
Тот вздрогнул, расправился, стал огромным и немного страшным.
Глаза его блуждали, оглядывали нас, голую спину, прыгающий огонь и далёкое небо с белыми точками. Все молчали, молчал и он, а где-то ухала птица, шумела вода и пел живот голодного зверя. Все думали о грозе, чувствовали её приближение.
– Я сотворил тебя, – загремел Географ и ткнул Диора в плечо, – ты – детище моё, моё искусство! Когда думал я, каким станешь ты бледным, ладным, какими светлыми будут твои глаза и щёки, мечтал: сядем мы всё рассматривать, я тебе рукой махну налево, а ты: «Магнолия цветёт, пурпура бы добавить и запаха пряного!» – и так мы всё заметим и всё определим! Станешь ты мне помощью, стрелкой на часах! А чего я дождался? Сын мой – и меня не уважает!
– Мне холодно, – услышали мы жалобный писк.
– Нет времени, Географ! Мы потом обязательно поговорим! – торопливо сказал Диор. – Пояс!
Географ закряхтел про гиен и огонь и что за такие дела он выдумает место, где соберёт всех наглецов, и станут они там лить котлы и ковать молоты, а из птиц поселится там немая кукушка да голосистый петух. Пояс он содрал – содрал и кинул, а сам сел и закрыл лицо руками.
А потом мы услышали её смех и затихли. Мы пропали, мы растворились. Так плескали реку пташки, так ласкал пески ветер, так отрывались от веток и кружились листья, так жила природа и так… смеялась она!
– Как прекрасно, Диор, как удобно, как красиво ты меня одел! – радовалась женщина. – Теперь ты всегда, слышишь, всегда станешь меня наряжать. Вот твоё дело!
