– Полагаю, – важно начала она, – теперь ты спросишь про обмен! Что ж, заслуженно! Индия нам – стратегический партнёр. Сделай им пряности. Пусть отыщут у себя шафран, да не один цветок, а тысячу – пусть в шафране Индия утонет. Захотят местные плюнуть, а некуда – сплошные шафрановые заросли. Пока они справятся, наши дорогу до них и вырубят – и шафран тот на лошадь обменяют. У нас шафран – у них скакун. Станет наша жизнь яркой. Они нам пряности, мы им прогресс. И вот что. Дай мне верблюда! Без него вся идея с Индией – филька. А Индия нам ох как нужна, Географ. Шафран, конечно, ни при чём, Индия к Китаю – для баланса. Если мир от Китая не отделишь, везде будет сплошной Китай, и ты им станешь, и я. Тут ты справедливо спросишь, а зачем тогда этот Китай нужен, жили мы без него, так и дальше сможем. Неправ ты. Хоть и главный у нас, а неправ. Без Китая мир оставлять нельзя, Китай на всех досках – фигура! Мир без Китая – мир без напряжения. Кто, кроме них, избыток устроит? А без избытка – никакого удовольствия!
В носу у меня щипало, в горле застрял ком. Я беспокоился за господина, а Науну ненавидел. Что знала она о мире? Что могла она миру дать? И почему она посмела советовать, как следует нам жить? Про сандалии она врала – при чём тут это? Никогда не поверю, что судьбу мира может решить подошва! Но как, почему, откуда эта худая женщина с длинными волосами, бездонными глазами и тонкими пальцами знает о том, что недоступно даже Господину?!
Ничего она не знает, всё у неё обман, всё фантазия. А поверит он ей? Решит, что стухнем мы, как тыква? Что тогда?
Ту тыкву принесли мы Науне на радость, а вышло, что наоборот. Она смотрела на тыкву, и в маленькой её головке зарождался план нового мироустройства. Той тыкве было едва ли дней пять, она и не думала тухнуть, она вовсю жила.
Бред, глупость, всё, что я могу сказать, – женщина не должна размышлять! Это дело ей не подходит!
Я подумал: о чём сейчас грустит Господин? Ему следовало выбрать: оставлять всё как есть, жить на берегу моря, праздновать юбилеи, смотреть на астры, иногда быть пьяным – или послушать женщину!
Если он оставит нам наше, ему придётся выгнать её! Она уйдёт, прихватит с собой сандалии и Калинку, и станут они где-то жить, говорить вечерами про Китай и дорогу, которой нет, и можно ли пробраться в Китай на осле, проложив маршрут без карты.
Женщина – страшный человек.
– И слона, – выдохнула Науна. – Рядом с верблюдом!
Я испугался, мне стало стыдно, мне стало смешно. «А если сдаться ей», – подумал я.
– Женщина – это неизбежность, – улыбнулась Науна. – Что ты там рисуешь, Географ? Покажи-ка!
Она подошла к нему и заглянула через плечо. Он держал на коленях камень, а на камне исписанный лист. Едва увидела она его рисунок, побледнела и закрыла лицо.
– Ну не-е-е-ет, нет, – воскликнула она. – Что же ты делаешь?!
Она попятилась, оступилась, чуть не упала и выкрикнула:
– Детей не рисуют! Сожги это, слышишь? Я не хочу нарисованных детей! Зачем так, если есть я и ты… Зачем так?
Я впервые видел её такой грустной. Она села на камень и горько заплакала.
– Господин, – окликнул я его и бросил в него маленький камень. – Я здесь!
Он вздрогнул.
– Тише, Господин, тише. Помните, за пару дней до Науны, когда что-то уже зрело, а разобраться мы ещё не могли, вы нарисовали чёрную змею, а когда она появилась, сунули её в море?
– Спасал вас, – пробубнил Географ.
– Я вот смотрю на нашу девицу и думаю: странная была тогда неделька.
– Делать-то что? – Географ почти умолял.
– К чему я про змею-то вспомнил…
Мы молча оглядели женщину.
– Ну уж нет! – замотал головой Географ. – Столько натерпелись и бросать?
Науна ревела.
– Где я ошибся, Педро? В чём? Поторопился? Не продумал? Всё в ней так – ладная, тонкая, умная, а вон смотри-ка, ревёт. А что будет, оставь мы её одну? – Господин на секунду задумался. – Не пропадёт, приручит обезьян, и через год – индустриализация, поезда запустит, аэропланы. А нам куда? В пещеры жить? Пням молиться?
– Скажите ей: «Ты прекрасна!» – предложил я.
– Ненавижу это! Как она это делает? – Географ разглядывал рыдающую женщину.
– Ну же, Господин, попробуйте: «Ты прекрасна!»
– Что это значит? Я понимаю – сказать это тёплому небу: «Ты прекрасно!» Или фламинго. А тут?
– Но она действительно хороша! – возразил я.
– Знаю! – согласился Географ. – Эти яркие губы! А как она ест? Променять бы на это все небеса и всех фламинго! Как она ест!
– Ну же, – не сдавался я.
– Ох, чувствую, быть войне, Педро…
Науна продолжала плакать, но теперь она плакала тише и жалобнее. И если только что из её глаз слёзы катились беспорядочно, крупными каплями, то теперь они тонко текли по мокрым дорожкам.
– Не плачь, Науна! Я давно хотел сказать, – смущённо начал Господин и обернулся на меня.
– Ты прекрасна, – одними губами подсказал я.
– Ты прекрасна! – выдавил он.
Она дёрнулась, посмотрела на него удивлённо, слёзы замерли.
– Да, ты прекрасна! – уже увереннее сказал Господин. – Почти так же, как закат!
Брови её взмыли вверх.
– Я хотел сказать, что даже закат с тобой не сравнится, – выкрикнул Господин.
Науна кивнула.
