– Смотрю иной раз на закат, а ищу глазами тебя. Всё в закате хорошо, всё правильно, а в тебе – лучше. Где тому закату до Науны. Вот Науна – закат.
Бровки её снова поползли вверх.
– И рассвет! – исправился он. – Ты, Науна, – всё это небо. Именно так. Смотрим на небо и думаем: «Великое»! Не дотянуться до него, не поправить, не приказать, не справиться!» Так и ты. Небо!
Науна улыбалась.
– А как жить с двумя небесами? Знать бы!
Вновь нахмурилась.
– Да я разобрался, – махнул рукой Географ, – не с двумя, – с одним. С тобой!
Улыбнулась.
– То небо – одно название, оно для куропаток, дом их там. Будь благосклонна, оставь им дом!
Науна склонила голову набок и еле заметно кивнула.
– А наше небо – ты. Так тому и быть. А хочешь, светом назову? Хочешь – яркой звездой? – вошёл во вкус Географ. – Всё кругом – ты. Нет ничего, кроме тебя, нет ничего сильнее тебя! Ты… ты… ты самая прекрасная женщина!
Географ стоял собой гордый и улыбался.
– Что? – переспросила Науна, чеканя слова. – Самая? А где остальные?
Она закрутила головой, заглянула ему за спину, потом пригнулась. Глаза её сузились, черешневые губы скривились. Казалось, она хотела встать на колени и исследовать так кусты, но не стала, гордо вздёрнулась, лицо её разгладилось и стало беспристрастным.
– Кто? – растерянно спросил Господин.
– Другие.
– Какие другие?
– Ты наделал себе балет и прячешь? – Она улыбнулась. – Гадкий Географ! Как могла я верить тебе, как могла тебе помогать, как называла тебя «Господином»? Я себя твоей частью сделала, а ты… ты… Я смотрела на солнце и думала: а не твоя ли это голова, а если это голова, то где же всё остальное? А если мир этот и есть ты, то какой же мне нужно стать, чтобы быть твоей? Дура, ну и дура! Все мысли мои принадлежали тебе, все сны, все дни, а ты… ты…
– О чём ты говоришь? – не понимал Географ.
– Ты… ты уничтожил меня, – тихо сказала Науна. – Нарисованные дети. По ту сторону реки пригорок, помнишь? Парни туда тележки возят. И так тот пригорок истоптан, как будто ему тысяча лет. И за эту тысячу он видел тысячи ног, и каждый на его склоне спотыкается, ругает его и в него тычет: «Злой ты, злой, ненужный». Так и знай теперь, тот пригорок – я, и в этом виноват ты!
Её плечи опустились, спина сгорбилась. Вся она стала тише и как будто меньше. На мгновение она обернулась и посмотрела на Господина взглядом, полным тоски, а потом резко сорвалась с места и зашагала прочь.
– Науна, стой. – Географ кинулся за ней.
– Всё, что я хочу, – это уйти и больше никогда тебя не видеть, – еле слышно ответила она.
– Стой же, остановись! – заревел он.
Мне показалось, что мир ещё не знал такой силы, не слышал таких звуков. Были бы наши горы выше – они бы затряслись от его голоса и обрушились бы на нас камнями. От этого крика забурлила вода, лесные ветки стряхнули с себя птиц, а огненные дорожки наших костров потухли.
Господин поднял руки и задрожал. Должно быть, он хотел схватить её и прижать к себе, а может, взять за плечи и трясти эту худую женщину со светлыми волосами, пока она не одумается и не оставит попытки бежать.
– Я люблю тебя, – крикнул он, – люблю!
Его рёв с огромной силой ударился о землю, вонзился под ноги. Я увидел на земле чёрную трещину, которая через мгновение расширилась до меня, а потом до трёх меня, а потом до десяти. Дюжина Педро могли бы угодить в неё, не умей они бегать, но, вместо того чтобы бежать, я просто отшатнулся и упал, вцепился руками в камень. Помню, как колотилось моё сердце, помню, как думал, что ещё чуть-чуть – и следом за Педро покатится Географ, а потом и наша деревня, и наши виноградники. Земное нутро показало свою пасть и направило свою страшную расщелину к Науне.
– Мне ничего не нужно, кроме тебя. Ни этот мир, ни этот свет! – кричал Господин.
Она потянулась к нему, но путь ей преградила трещина. Она попятилась и закричала:
– Можно ли нам любить, Географ?
В это же мгновение земля затихла, грохот унялся. Всё замерло.
– Вот и ответ, – грустно улыбнулась она.
– Ты моя, моя, – кричал Географ, тяжело шагая вперёд. Его огромная рука едва коснулась её волос и опустилась на плечо.
Я поймал её блестящий взгляд и отчего-то понял, что вижу его в последний раз. В следующее мгновение её лицо окаменело, глаза остановились, за ними затвердели волосы, шея и грудь.
Я зажмурился что было сил, я не хотел и не мог этого видеть. Когда я распахнул глаза, то увидел перед собой каменную женщину.
– Ну ничего, ничего, – махнул рукой Валентин на каменную Науну.
Хладнокровие давалось ему непросто: плечи его заметно дрожали, глаза блестели. Он был самым терпеливым из нас, и даже Географ отмечал это, называя его «человеком» с особенной важностью.
Спасаясь от боли и кома в горле, он быстро забормотал:
