– Сколько было испорчено морских звёзд? То рыбий хвост выходил, то серая жаба! Не беда, Господин! Надо выдумать ещё! С каждым разом будет лучше! А появился бы у неё кузен? Кузены – мерзкие типы! Сразу их не разгадать. Милый паренёк, стройный, мы бы его приняли, а он бы и прижился. А потом глянь – а коровья лодыжка изъедена. Он ведь только с виду молчалив и со всем согласен, а нутро у него интриганское!
Господин его не слушал, сидел на камне, опустив на руки голову. Изредка его большая голова поднималась, водила вокруг, замечала нас.
– Вот Педро, – выкрикнул Йуда, не выдержав взгляда, – он был первым из нас, и что? Первый опыт – как первый шаг: всегда упадёшь! И посмотрите, какой симпатичный, весёлый Калинка? Плечи сильные, волосы в колечках, а глаза? Красавец! Так и здесь: надо продолжать! Пробовать и пробовать, пока мы…
– Пока мы её поймём? – спросил я, разозлившись.
– Понять её невозможно! Вчера говорит: «Солёный воздух… Как тут не стать моряком?» – И смотрит на меня своими глазищами, а потом кричит: «Бежим, Диор!» – И я рванул. Бегу и думаю: «Почему я бегу? Это бегство? За нами гонятся или мы догоняем?» А она бежит и радуется, как будто мчится она так просто, для настроения! Я ей кричу: «Науна, зачем?» А она: «Загадала я добежать до той сосны. А если остановимся – быть грозе». – И хохочет.
Как понять её? А потом и вовсе был такой эпизод. Выбежали мы на голое поле, ничего кругом – солнце и земля, – а она остановилась и говорит: «Палантин мне нужен: завернуться в него, у окна встать, ждать к обеду герцога. Он приедет, а я ему: “Как ваша дочь, герцог? Здорова ли? А не сосватать ли к ней князя Баса? Он вернулся из Албании весь в орденах! Ах, молчите, Виктор, молчите, ничего вы не смыслите! Герцогиню сосватать надо до октября – грязь развезёт, никого до марта не дождёмся. Да садитесь вы уже!” Понял, Диор?» И я смотрю на неё и думаю, а можно ли её понять вообще?
– Глупая она, глупая, зачем фазанов обнимала? – плакал Неон. – Зачем сидела возле кротовых нор с репой? Землю поливала, приговаривала: «Матушка, попей». Бывало, кружится юлой, а потом сидит и бормочет: «Нитку найти и за неё рвануть». Что за нитка? Где?
– Вы мне – спой, Калинка, станцуй, Калинка. А мне каково? Словно ничего, кроме этого, я не могу! А она мне: «Не Калинка ты, ты – Соломон. Значит, сядь и созерцай!» И стал я молчалив и наблюдателен, и замерещилось мне, словно иду я по белому городу и вижу белые мосты, и осла, и лавку лекаря. И захожу я к нему, и громко заявляю: «Три унции чёрной соли!», а он мне: «Да, господин», и на весы сыплет, глаз для точности прикрывает, а потом спрашивает: «Червяка?» А я киваю: мол, «и червяка». Что за червяк? Знать бы! Может, нужен он мне?
– Молчать! – рявкнул Географ и встал напротив Науны: – Прости меня, возвращайся!
Мы замерли. Мы ждали.
– Прости! – повторил он.
Ничего не происходило. Каменная женщина смотрела неподвижно.
– Я не прав, но и ты не права! Оба… хороши! – виновато бормотал Географ. – Возвращайся! Кому сказал, а?
Ничего.
– Так ты со мной? – со злостью выкрикнул он. – Ещё пожалеешь! Лист мне, уголь, и все прочь.
Мы бросились кто куда, попрятались в листьях.
– Думаешь, одна такая? – приговаривал Географ, водя углём. – Таких, как ты, сделать мне ничего не стоит, а захочу лучше – дел ещё на пять минут. Я всё могу! А ты запомни: идёшь в горы – уважай горы! Забралась в море – люби море! Решила поучать Географа? – Он замялся. – Прояви чуткость! А ты играть надумала, власти захотела, мир изменить! Возомнила себя царицей! А я-то хорош! Сижу, болван, киваю! Смотрю – пальчики, ямочки, глазки – как отказать? Революцию хочешь? Боишься покоя? Ничего ты о счастье не знаешь! – кричал он. – Жить – вот счастье! Просто жить, просто смотреть на ветки, просто ждать дождя, каштаны собирать и жарить! А ты… ты… ничего в жизни-то не понимаешь!
Он ещё долго выкрикивал что-то обидное и больное и кидал на землю исчёрканные листы, а когда их набралось достаточно, схватил их и смял.
– Будь что будет!
Спустя минуту на земле лежали семь женщин, а он стоял над ними и рассматривал.
– Не то, – выдохнул он и ринулся прочь.
Я кинулся следом и долго бродил за ним по зарослям, пока не услышал его тихий голос, а потом не увидел его самого, сидящего на песке, повернувшегося к заходящему солнцу. Он сидел и раскачивался, на лице была грусть, оно уже не было мокрым, но я знал, что высохло оно только что.
– Когда-то везде была вода! Ходил я и думал: ну и дела – мокро, пусто! Пропаду ведь, сгину, не на равных игра! Что с водой мне делать? На чём она лежит? Что за ней, что дальше? Ведь и не схватишь её, не скажешь: «Подвинься, не мешай мне, постой рядом!» Помню, как искал, за что зацепиться, хотел увидеть края, найти точку и точки той держаться, а ничего – прямой горизонт и синяя тушь. Была бы в руках плеть, уж я бы эту воду… А так – что я мог? Помню, как бродил, как искал и спрашивал себя: «Что искать, если нечего?», а потом сомневался: «А если найду – что дальше?» Смешной я был, беспокойный! Куда ни посмотрю – везде море, везде небо. Вот и весь мой надел!
