Мы поднимались всё выше и вскоре уже не различали земли позади нас. Я давно позабыл о еде и о сне, позабыл слова «боль» и «жажда».
– Нам туда, – каждый день говорил Господин и показывал на туман.
Всё чаще я слышал от него, что побег наш – спасение и что теперь наша цель – горная вершина. Вершина та прекрасна настолько, что многократно превзойдёт наш прошлый дом. Она нас успокоит, нас изменит, на вершине мы забудем, какими были, и станем сильными и, как вершина, прямыми.
– Я бы не хотел никаких гостей, – пыхтел впереди Господин. – Доберёмся до хижины, обживёмся. Что ещё надо?
– Ничего, мой Господин, – еле дышал я, – каменные вершины – идеальное место для счастливой жизни!
– Ты прав, – хохотал Географ. – Хорошо, что далеко! Нас никто не отыщет!
– Конечно, мой Господин, никто не подумает искать на небе!
– Мы всех обманули! – веселился он. – А она одумается! Очень скоро одумается! Проснётся и воскликнет: «А где мой Географ? Где муж мой?»
– Муж? Кто это? – переспросил я.
– Не знаю, – нервно ответил он. – Не важно. Муж! «Где муж?» – вот так спросит, а все только плечами пожмут. Но она не успокоится, начнёт искать, а потом ждать и плакать. Вот увидишь! Ждать и плакать! И никто, слышишь, никто ничего ей не расскажет, оттого что никто ничего не будет знать! Вот и всё – тишина и страх! Осталась она Науной. Науной без любви и Прованса НАВСЕГДА. Хорошо? – обернулся на меня Господин.
– Хорошо! Очень хорошо! – подтвердил я.
И мы обрадовались. Он – своим мыслям, я – тому, что он весел.
Вот так мы шли прочь и мечтали, как счастливо заживём наверху и как внизу без нас поселится мрак.
Вскоре я перестал считать дни, прекратил проситься присесть, а когда оборачивался, то не чувствовал горечи. Теперь я смотрел на далёкую землю с удовольствием, на Господина с гордостью и уважением, а на туман впереди – с надеждой.
Там, за ним, прекрасный дом. Он будет нас жалеть и радовать, укроет от всего, во всём поможет. Дом будет выше любви, ведь будет он больше Прованса. Что тот Прованс? Синее поле и ничего. А у нас? И подвалу быть, и чердаку. Будет у нас сад, и кухня с печью, и балкон с каждой стороны – у меня свой, у Господина свой, побольше.
А в центре – круглый зал с камином, чтобы было нам где отдыхать. Сядем мы там вечером, чтобы всё негромко обсудить. Самое ценное запишем и воплотим.
Дом я тот не в мечте увидел, я о нём догадался, значит, так тому и быть!
Так я думал, и руки мои хотели делать: зелёного насажать, дорожки выложить, качели смастерить.
Географ увидит красоту и обрадуется, станет спокойным и однажды подумает, что всё у него наконец хорошо, что счастье его в зелёном под ногами, в голубом над головой.
Он расставит в саду белых каменных женщин, чтобы нам ходить перед ними и их разглядывать, называть именами, выдумывать им родственников. А в конце сада, в неприглядном тупичке, куда я редко заглядываю, в том самом месте, до которого у меня никак не доходят руки, мы поставим каменную Науну. Она будет как та, которая очнётся и будет о нас плакать, только наша будет доброй и с другими волосами.
Да и эту мы будем видеть очень редко, потому что место её – рядом с тележкой без колеса, с оборванным канатом, старой лампой и черенком без лопаты.
Так я представлял и улыбался и не заметил, как мы очутились на верхушке. Добрались. Позади нас остался мир с птицами, облаками, женщинами в жемчуге и виноградными кустами, а впереди было то, к чему мы так сложно шли и о чём так много мечтали.
Покосившаяся хижина выглядела скверно: припорошённая чем-то белым и холодным, со сломанной дверью и квадратными дырами в стене.
– Окна вставим, заживём! – радовался Географ и похлопывал меня по плечу.
Я же чуть не заплакал.
Он начал торопливо рассказывать, что разруха эта специальная, что всё только кажется.
– Будет так, как мы сами захотим и сами справим!
Я соглашался, пытался улыбаться, сказать, однако, ничего не мог.
Внутри хижины было ещё хуже: поломанная скамейка и груда какого-то барахла, которого я никогда раньше не видел.
– Мельница, – ещё больше обрадовался Географ, вытаскивая из груды кувшин с ручкой, – а это подтяжки! Портсигар! Ух и вещей у нас! Вот так дом, что за радость! Не надо делать самому, прислали тонну – просто сиди, догадывайся.
– Кто прислал? – грустно спросил я его.
Он отмахнулся, буркнул что-то про родственников, а потом поднял чёрное полотнище, от которого по сторонам разлетелось седое противное облако пыли.
– Педро, а Педро, эта бурка тебе подойдёт!
Я вышел из сарая.
Вокруг были камни с камнями, и куда бы я ни поворачивался, краски не менялись. В одну сторону от нас – пропасть, в другую – каменная долина без зелени и красок. Здесь не было даже крыс, не было мошек. Я сел на самом краю, опустил ноги в пропасть и ничего, кроме как сидеть так, не хотел.
Слышался радостный голос Господина.
Думал я тогда тяжело и в основном о себе.
