…Да чем она хороша? Она идеальна? Она добродетельна и послушна? Хоть раз она приходила к вам с корзиной цыплят и бутылкой вина? Хоть раз подавала при вас бедняку? Она так часто говорила «бездельник», что благородные господа её опасались. А вот забавный случай! Помню, как она избавлялась от тёткиного наследства. Мадам совершила большую ошибку – не продала дом тёплым, с запахом бекона и кошкой на викторианском ковре.
Ко времени продажи дом пустовал уже год и запустел так, что синие стёкла в витражах покрылись плесенью. Ещё немного – и это показалось бы искусством. Дом отсырел, входная дверь его раздулась, и мадам приходилось просить помощи соседей, чтобы проникнуть внутрь. К счастью, у соседей работал темнокожий Мики с огромными плечами. Он открывал дверь с первого толчка, и мадам каждый раз рассказывала ему, что у её тётушки работал больной подагрой Рокши, который был почти как Мики: тоже открывал двери.
Мадам дала особняку протухнуть, пойти на корм крысам, превратиться в кротовый клуб. От его прежней красоты осталась только мощённая камнем садовая дорожка с фонарями. Соседи осуждали её, уверяли, что покойная Марч грозит ей с небес и жалеет, что её не упокоили с тростью для вразумления наследницы.
Племянница оправдывалась, говорила, что с тёткиной смертью её подвели, и сделал это не кто иной, как почтальон, и что она могла бы простить предательство нотариусу или врачу – у них важные дела – но не старику Джерри, который прятал от неё нотариальные письма целый год.
– Кто же так делает?! – кричала на него мадам, когда всё вскрылось. – Тебе следовало вручить письмо Анне, она бы усадила меня на стул, дала капель и только потом, тщательно подбирая слова, перебрав всех усопших предков, сообщила бы страшное. А я бы вскрикнула, кинулась бы на диван, пришла бы мисс Симон гладить меня и утешать. Она бы мне сказала: «Все твои старики наконец-то вместе. Ты плачешь, а они играют в крокет и пьют виски – всё как раньше, только на небесах! Вместо того чтобы лить слёзы, тебе следует заняться делами Марч, и немедля!»
Если бы всё случилось именно так, Джерри, всем было бы лучше, а сейчас, выходит, моя бедная тётушка одинока, а я бессердечна. Ты, Джерри, всё испортил! Ты во всём виноват!
Бедняга Джерри отпирался.
– Я прятал письма внутрь газет из жалости к вам! В самый первый раз я решил, что лучше вам сперва расстроиться из-за новостей о нападении на пассажирский поезд, потом о студенте-утопленнике и только потом о смерти Марч. После студента вы были бы уже подготовлены, а если бы дочитали, что он кинулся в Темзу от несчастной любви, то справились бы без капель! Но вы молоды, газет не читаете, сжигаете их в камине! И потом, – не сдавался он, – я надеялся, что кто-то другой, не я, расскажет вам страшную новость. Я мечтал, что вы столкнётесь с тёткиной горничной в аптеке, в руках у неё будет микстура для младенцев, а у вас, – Джерри сузил глаза, – пускай зелёный порошок или пиявки!
– Джерри! – крикнула мадам.
– Вы бы узнали её, строго спросили: «Арпита, кому вы покупаете микстуру?»
– Но у нас не было никакой Арпиты! – удивилась мадам.
– Это не имеет значения, мадам. Служанки из Индии есть в каждом приличном доме, – простодушно пояснил Джерри.
Мадам растерянно кивнула.
– Она бы заплакала и призналась, что всё бы отдала, чтобы променять своё новое место нянюшки при капризном малыше на старое, у вашей тётушки, и вы бы всё поняли, вскрикнули, а из кабинета бы выбежал Теодор!
– Хозяин аптеки? – догадалась мадам.
– Бывший военный врач! – важно кивнул Джерри. – Но вместо всего этого что сделали вы? Вы увлеклись скрипачом из Бирмингема и полгода провели в поездах и экипажах, не дав ни единого шанса ни Арпите, ни Теодору, ни кому-то из общих знакомых вас огорчить!
– Теперь мне придётся гонять пауков и крыс на Джефферсон! – выкрикнула мадам. – За год пауки стали богачами. В их сетях – и тётушкин камин, и столовое серебро. А Энди наверняка съели крысы! О, бедная старая Энди!
– С пуделем всё в порядке, её наверняка забрали в приют Святого Франка, – успокаивал её старик.
– Мне жаль, что твой сын, Джерри, не женился на той смазливой актриске варьете! – кричала мадам. – Случись оно так, ты бы ни дня не прожил в городе! Она бы с тобой разобралась! Отправился бы ты жить в пансион для стариков, где нет ни писем, ни газет, ни велосипедов. Посмотрела бы я на то, как бы ты обходился.
Дважды в месяц нотариус Грин отправлял мадам официальное письмо. Конверт с печальным содержимым каждый раз оказывался внутри свежего выпуска «Таймс», а после – в огне. Так продолжалось всю осень, зиму и весну, а летом, когда камин перестали топить, прессу начали складировать у входа в дом.
Осень выдалась тёплой. К наступлению прохлады у входной двери из газет выстроилась башня. Только в конце октября мадам велела растопить камин. Разжигать его принялись несвежими новостями.
Неясно, чем бы закончилась история, если бы не Петти. У бульдога мадам был ужасный характер и свои коварные планы на башню из газет.
