Музаффар первым обратился к графу, разразившись столь длинной речью, что казалось, ей не будет конца. Игнатьев не ударил в грязь лицом и ответил речью ничуть не короче, расцвеченной широкими жестами и парой глубоких поклонов. Лерх переводил нам слова и эмира, и графа, но все они сливались в единый поток словоблудия и заверения в вечной дружбе и любви между правителями России и Бухары. Ну а после нас проводили в большую пиршественную залу, где мы расселись за длинными столами, расставленными на разной высоте. В зависимости от ранга гостя его сажали на соответствующий стул. Конечно же, Игнатьеву досталось место рядом с самим Музаффаром, как и старику Струве, видимо благодаря его почтенному возрасту и профессии. Но и нас с Обличинским и Лерхом не стали сажать совсем уж далеко. Главным и единственным неудобством оказалось соседство с британскими офицерами.
Во время пира мы не столько ели или пили, сколько смотрели. Расположившись на подушках – стульев тут не держали – глядели во все глаза на представление, состоящее из номеров множества разных актеров. Тут и акробаты, и танцовщицы, чьи одежды скорее подчеркивали, нежели скрывали их прелести, и чернокожие бойцы, обменивающиеся стремительными ударами, правда, опытный взгляд легко выявлял постановочность их схваток, и жонглеры, державшие в воздухе до десятка предметов разного вида. Одни сменяли других, каждый старался произвести на эмира неизгладимое впечатление. Лерх поначалу еще переводил нам слова распорядителя, представлявшего очередных актеров и их номер, однако на втором десятке это надоело и ему, и нам. Ближе же к третьему даже самые замысловатые номера стали откровенно скучны. Интересно, как только эмир терпит это бесконечное представление или оно для него лишь фон, на который он привычно не обращает внимания?
Глянув в сторону самого высокого стола, я увидел, как Музаффар о чем-то негромко переговаривается с Игнатьевым и даже не смотрит на помост, где танцуют высокие чернокожие женщины, на которых почти нет одежды.
Оказывается, мой взгляд перехватил Флэшмен, а может, просто так сложилось – и мы оба одновременно глянули в одну и ту же сторону. Это британский офицер решил использовать в качестве повода для начала беседы.
– Здравствуйте, граф, – улыбнулся он мне самой притворной улыбкой, какую я только видел, – не ожидал увидеть вас здесь. Да еще и в таком качестве.
– А я вот, признаться, даже ждал встречи с вами, мистер Флэшмен, – нагло соврал я, глядя ему в глаза. – Смотрю, вы за четыре года не слишком продвинулись в чине, просто удивительно для вас.
– Я покидал военную службу на какое-то время, – ответил он, – но когда труба снова позвала меня, да еще и на Восток, который я так хорошо знаю, не мог отказаться.
Конечно, не мог – такой проходимец, как Флэши, ни за что не отправился бы через полмира, так далеко от родных берегов, если бы мог отказаться от этого путешествия. Я слишком хорошо узнал этого джентльмена во время нашего недолгого знакомства в Арабате, где он попал к нам в плен и обстоятельства этого были весьма нелицеприятны.
– А в каком качестве вы здесь, полковник? – спросил я у него.
– Военного наблюдателя, а если переговоры главы нашей миссии, лорда Кадогана, пройдут удачно, то консультанта при армии здешнего правителя. Он, знаете ли, желает себе приличное войско взамен того дерьма, что есть у него сейчас. Видимо, опасается чего-то.
И Флэши этак по-дружески подмигнул мне – мол, понятно же, кого именно опасается Музаффар.
– Восток – вообще опасное место, полковник, – ответил ему я в том же духе, – здесь каждый хочет иметь лучшую армию, чем его враг, а уж: врагов у эмира хватает.
– Я слышал, у вас были неприятности с моим старинным знакомцем Якуб-беком по дороге сюда. Удивительно, как вам удалось отбиться от него. Говорят, он собрал малый джихад против графа Игнатьева. Его здесь, знаете ли, очень сильно недолюбливают – и это, как вы понимаете, мягко сказано.
И тут в разговор вторгся доселе не узнанный мной офицер. Он носил синий мундир, но не выглядел белой вороной на фоне британцев, одетых в традиционный красный. Да и не приглядывался я особенно к нашим соседям по столу, а зря. Потому что в наш с Флэшменом диалог вмешался не кто иной, как маркиз Лафайет, и сделал это он настолько непринужденно, что невежливым его поведение назвать язык как-то не поворачивался.
– Однако это может выйти боком вашему приятелю, Флэшмен, – заметил, оборачиваясь к нам, маркиз. – Вы же должны помнить, в какую ярость пришел Музаффар, узнав о нападении на русскую миссию и о джихаде, на который Якуб-бек подбил нескольких данников эмира. Теперь беку лучше не появляться в окрестностях Бухары – иначе его голова быстро окажется на пике. Музаффар не граф Игнатьев, он возиться долго не станет и уж подавно не будет суды рядить. Оттяпает Якуб-беку голову при первой же возможности. И никакое родство и свойство его уже не спасет.
– Маркиз, – удивился я, – а вас-то каким ветром сюда занесло?
