Однако я не спешил разоружаться и на каждом уроке был готов ко всему. Мне не давал покоя вопрос: чем объяснить это стремительное превращение из шпаны во вполне нормальных школьников? Что могло столь мощно и быстротечно повлиять на их уголовный мозг? Моя экзекуция в виде плохих оценок? Но они хлебали двойки да единицы столовыми ложками и до меня, а по другим предметам хлебают и по сей день – им не привыкать. И может, нет никакой перемены, ее видимость – всего лишь продолжение игры? Им хочется довести меня до полного педагогического восторга, а потом внезапно нанести удар и поизмываться всласть. Но пока мои уголовники ничем не выдавали своих потаенных намерений, существуй те в природе, – ни нечаянно вырвавшимся словом, ни опрометчивым взглядом. Возможно, мне все-таки удалось их сломить, своего неприятеля, а как – я не заметил сам, вот и объяснение этой метаморфозы.
И что было уже совершенно поразительным: уголовники свои обретенные добродетели начали являть во всей неожиданной красе и на уроках у других школьных педагогов. Теперь я за этих ребят не краснел и будучи их классным руководителем – не забудем, Машкова следила и за такой моей ипостасью и тоже что-то отмечала в своем блокноте. Удивительные превращения с, казалось, неисправимыми учениками произвели на учительскую ошеломляющее впечатление. За моей спиной говорили: «Фантастика! Мы с этими оторви-да-брось мучились годами и никак не могли с ними сладить! Не помогали ни кнут, ни пряник. А этот студент их обуздал за один – и всего-то! – единственный месяц!»
Василий Пастухов ходил за мной в кильватере, а если по-сухопутному, по пятам, сидя на моих уроках, вникал в слова и жесты, и однажды перешел к действиям – оттер меня к окну учительской и, открыв блокнот, взяв на изготовку авторучку, произнес: «Слушай, юнга, не пора ли поделиться с товарищами?» – «Ты о чем?» Я не хитрил, я действительно не понял его. «Не темни! Говорят, ты разработал особую систему, где все по полкам. Да я и сам не слепой, не глухой. Ну-ка выкладывай, как у тебя это получилось – взял и образумил своих рецидивистов. Словом, методы, расчеты, подходы?» – «Я и сам хотел бы это знать», – ответил я с улыбкой. «Север, я ведь к тебе серьезно. Детская преступность распухает, вот-вот и полезет через край, она их затягивает в трясину, слабые детские души. Ты читал, конечно: есть сигнал: „Спасите наши души!“ – так это они, и они обращаются к нам. Помолчи три минуты – и ты услышишь. Короче: мы должны собрать все передовое, в том числе и твое. Так что не жмись!» – призвал бывший моряк, истолковав мой ответ как неуместную шутку и желая меня образумить. «Вася, если честно, я и сам не понимаю, как у меня это получилось», – признался я действительно честно. «Так не бывает, – рассудительно возразил Пастухов. – Вспомни: ты что-то прикидывал, ложил на весы, составил план». «В том-то и дело! Ничего я специально не придумывал, не взвешивал на весах, да их и нет у меня. Все вышло само собой», – сказал я, сам удивляясь этой удаче. На его тельняшке дрогнули синие полосы, началось волнение балла в два – так мне показалось, – сурово сжался Васин тонкогубый волевой рот. «Понимаю, – задумчиво пробормотал мой однокурсник. – Не просто расстаться вот так сразу с тем, чем обладаешь, чему ты сам хозяин. И все-таки подумай: наше дело общее! Только тогда, понимаешь?» Он сжал пальцы в бронебойный кулак, изобразив единство и мощь педагогических сил, и потряс им перед своим лицом.
А что же Машкова? Она помалкивала, словно не замечая моих достижений; как и прежде, держала сплетников на голодном пайке, не сбавляя своих придирок, будто я из ее любимчика и вовсе превратился в злейшего врага. Предполагаемые сплетники недоумевали и в кулуарах у меня спрашивали: «За что она тебя так? Чем ты ей насолил?» – «Я не солил, не перчил, не подкладывал горчицу. Ольга Захаровна – человек принципов, только и всего», – отвечал я уклончиво.
Машкова в этой своей строгости была одинока, почти сирота, для остальных в учительской я стал подобием педагогического вундеркинда – меня показывали, и первой ко мне направили инспекторшу детской комнаты. Та заглянула к своим подопечным – проверить: чего еще они умудрились натворить, Федоров и его компания, и ей тотчас сказали: вы с ними возитесь всей вашей комнатой, и никакого проку, а к нам пришел молодой, совсем молодой человек, сам почти ребенок, и пожалуйста, – и поведали о моих подвигах и чудесном превращении гадких учеников. Блондинка в погонах старшего лейтенанта не раздумывая взяла меня, ну не в прямом, конечно, смысле, за грудки: «Гражданин Северов, нам такие люди нужны! Образованные, знакомые с психологией ребят. Закончишь институт, не тыркайся по сторонам, не ищи другое, ступай в наши органы. Хочешь, заранее организуем вызов, тебя направят к нам. Получишь звание и прочие льготы». Я поблагодарил за незаслуженное доверие и отказался: педагогика – не мой путь! «Оставим вопрос открытым. Время есть!» – сказала милицейская блондинка и ушла, оставив дверь в органы распахнутой настежь.
