– Смелым оказался Ляпишев. Прошу к доске!
Ляпишев уверенно прошагал к столу, встал перед классом и начал:
– Этому Бисмарку было ништяк! Он всю жизнь трубил в первую смену как хотел. А ты ходишь, ходишь в школу…
– Мы об этом уже слышали сто раз! – перебил я его с досадой. – Потом – бац! И так далее… Я переведу вас в первую смену! Чего бы мне это ни стоило! Успокойтесь!
– Учтите: мы берем с вас пример. Учимся у вас. Чему? Твердости, решимости и принципиальности, – сообщил мне Ляпишев, точно пригрозил.
– Брать с меня пример еще рано, – пробормотал я, растерявшись.
– А мы берем и будем брать. Благодарю за внимание, – сказал Ляпишев и вернулся на место.
– Го-о-ол! – заорал Ганжа, выпрямляясь в полный рост и вскидывая руки, будто находился на стадионе.
А в правой руке он держал маленький радиоприемник, связанный проводом с его левым ухом. Вот где таился секрет его глухоты! Мне было обидно, более того, я был оскорблен.
– Ганжа, вон из класса! – завопил я столь же истошно, будто этот мяч забили в мою душу.
– Нестор Петрович, уж вы-то должны меня понять. Как болельщик болельщика, – нахально попрекнул Ганжа. – Вы сами небось тоже болеете за кого-то. Верно? Не стесняйтесь, здесь все свои. Небось за «Спартак»? Признавайтесь!
– За «Торпедо», – признался я машинально и, спохватившись, снова крикнул, злясь уже и на свою оплошность: – Вон! Вы слышали? Вон за дверь!
Ганжа охотно направился к выходу, притворно жалуясь:
– Вот и попробуй обрести знания, когда тебя к наукам не подпускают и на километр! Не дают их грызть, тотчас бьют по зубам. Я буду жаловаться, я напишу в газету, – пригрозил он, подмигивая Функе, а в дверях задержался и известил: – А гол забил Иванов с подачи Нетто! – И выскочил за дверь.
– Ну Гришка! Ну хохмач! – восторженно воскликнул Ляпишев, и мне пришлось усмирять развеселившийся класс.
– Нестор Петрович, не бойтесь! Он не напишет. Ганжа – баламут, но добрый, – сказала Нелли Леднева.
– А я и не боюсь, – ответил я уязвленно.
– И правильно делаете, – одобрил сивый ученик, будто похлопал по плечу.
Итак, первые уроки проходили в непрерывных борениях. Вещания «амазонки с транспортиром» сбывались: я прыгал между партами, сверкал глазами и порой выкрикивал что-то непонятное даже самому себе. Словом, сражался как средневековый янычар, окруженный неверными. Нервы мои, кажется, лопались наподобие балалаечных струн.
Мудрено было удержать себя в руках, если один из учеников в седьмом «В», по милости моего предшественника, никак не мог усвоить разницу между средневековым цехом и заводским.
– Пономаренко, – стонал я, еле ворочая челюстями, сведенными судорогой, – может, вы растолкуете нам: какое назначение имели цехи в то время?
Пономаренко скалил ослепительные зубы:
– Так ведь смотря какой цех. Инструментальный, скажем, или литейный.
Он удивлялся, почему эта бестолочь – учитель – задает такие глупые вопросы.
У меня уже пересохло в горле, когда один ну совсем пожилой ученик вслух подумал:
– Да этот цех ихний как наш профсоюз. Только назывался по-другому.
– Совершенно верно, цех защищал от произвола феодальных властей и собственность, и права владельца мастерской. – Я живо ухватился за его мысль, в душе досадуя на себя. Как же я сам не додумался до этого, такой умный и сообразительный?
На четвертой перемене ко мне снова подошла Светлана Афанасьевна. «Куда на этот раз она меня направит?» – подумал я с сарказмом.
– Нестор Петрович, говорят, вы удалили с урока Ганжу. Но ему только этого и было нужно, и он добился своего, с вашей, извините, помощью. Впрочем, я вас не осуждаю, вам еще не приходилось сталкиваться с его фокусами. Да я сама, если честно, не знаю, что с ним делать, с этим учеником. Для него школа словно театр. А сам он – актер, – посетовала учительница и, как бы демонстрируя полную свою беспомощность перед несокрушимым легкомыслием Ганжи, безнадежно опустила руки.
«Какая она отзывчивая, – подумал я растроганно, глядя на ее опечаленное лицо. – У нее на шее собственный класс, а Светлана Афанасьевна печется о моем ученике».
К концу вечера, а вернее уже к ночи, у меня с непривычки заболела гортань, шумело в голове, я еле волочил ноги.
– Ну и как вам наша школа? – спросила директриса после шестого урока, она заявилась в учительскую, а там на стуле сидел я, вытянув гудящие ноги. Коллеги разошлись по домам, я задержался, приводил себя в порядок и морально, и физически. – Сидите, сидите, отдыхайте, – сказала Екатерина Ивановна, так звали мою начальницу. – И как вам школа? Вы довольны? – повторила она, видно, ей было важно извлечь из меня любой ценой откровенный ответ.
Я все же встал – она была дамой, и в ее голосе пробивались нотки ревности. Она была готова защитить свое разнобойное, многоголовое детище от желторотого и непременно самонадеянного пришельца. Я решил пощадить ее чувства.
– Я, знаете, в неописуемом восторге! Никогда еще не испытывал подобного.
Она, кажется, облегченно вздохнула – в школу пришел еще один ее единомышленник – и счастливо улыбнулась, подумав о чем-то своем, затем убежденно изрекла:
