Они все по двое – он и она, – а я один. Я с завистью поглядываю на освещенные окна. Там, в квартирах, осиянных мягким белым, голубым, зеленым или оранжевым светом абажуров, живут люди, окруженные лаской и заботой, и сами окружают других, тех, кто им близок.
Глянуть хотя бы одним глазком на чужую счастливую жизнь и, мысленно откусив кусочек этого счастья, ну словно лекарство, тут же уйти, унося свою добычу! Может, мне станет полегче? Я знаю: подглядывать в замочную скважину нехорошо – меня этому учили с малого детства. Однако соблазн велик. Я уступаю его напору и, озираясь по сторонам, задерживаюсь под окном одноэтажного особнячка – оно распахнуто настежь. Я становлюсь на кирпич, так удачно подвернувшийся под ноги, – это ли не поощряющий знак? – и, вытянув шею, заглядываю в чужой притягательный мир.
Мой взгляд, выражаясь языком киношников, панорамирует по небольшой комнате. Стандартная мебель – книжный шкаф, тахта, в центре обеденный стол под люстрой из искусственного хрусталя. Я ищу людей. И вот они – обитатели теремка, сухощавый мужчина и миловидная женщина. Но вместо пасторальной идиллии на городской лад моему жадному взору (здрасте!) предстал банальный семейный скандал.
Его участники стояли по обе стороны стола, лицом к лицу, и, не имея под рукой торта, метали друг в друга обидные слова. В записи драматурга эта сцена, наверно, выглядела бы так:
Они стреляли фразами, каждый в свой черед, будто играли в настольный теннис. Пинг-понг, пинг-понг! И ведь надо же, слова отличались завидной четкостью, будто их отлили из металла и тщательно отполировали, точно эти спорщики соревновались на лучшую дикцию.
Но так быть не должно! Ломать семью из-за какого-то пустяка! Неужели они этого не понимают? Велика ли разница, куда сначала: в Ялту или Симферополь? Я должен сделать что-то, спасти свое лекарство! Но как? Я слез с кирпича, отыскал маленький гладкий камешек и бросил в окно. Мой крошечный снаряд описал крутую дугу и с глуховатым стуком упал на пол. Я кинулся за ствол липы.
Он подходит к окну. Она следом за ним. Они касаются друг друга плечами и выглядывают наружу. Минута молчания, нет, не торжественная – тревожная.
Они снова помолчали.
Мне бы тоже глянуть на хорошее небо, убедиться лично, но мешают ветви, листва уже поредела, но их полог все еще плотный. Выйти из-за дерева я не могу – попадешь им на глаза. Их помирила опасность, а мне роль опасного человека ну так уж не по душе, встревожил разок, и довольно. Так я и стою, привалившись к шершавому теплому стволу.
Супруги постепенно уходят вглубь своего теремка, обнявшись, тихие, умиротворенные. До меня доносится его голос: «Разумеется, мы начнем с твоей тети, а потом в Симферополь, к моим». Она в ответ томно мур-мур, как ласковая кошка: «Не-ет, сначала к твои-им». – «Тогда бросим монетку. Чтобы не спорить». А я слушаю и сентиментально философствую: какую же силу таит в себе маленький камешек, если его бросить вовремя и куда надо.
Баба Маня по давней привычке закрыла калитку на засов. Никак не привыкнет к новому распорядку – теперь у нее в доме живет квартирант. Постояльцев она раньше не пускала и на порог, кто их знает, может, страшные люди, обворуют, убьют. «На рынке сказывали…» Для меня было сделано исключение – лестно иметь при себе ученого человека. Осторожность проиграла тщеславию. И напрасно: я оказался мошенником, пусть и невольным, ее обманул, впрочем, как и самого себя.
