– Так всегда бывает, когда мечтаешь о любимом деле и вот наконец дорываешься до него. То же самое творилось и со мной.
Положим, о таком «любимом деле» я не мечтал даже в страшном сне. Я грезил о другом, и вот оно-то не сбылось ни на каплю. О чем она еще говорит? Ах да! Только ей было тогда тридцать лет. У нее долго не было возможности учиться – вначале сидела с больной, обезноженной мамой, затем появился ребенок. Нестор Петрович более удачлив – он пришел в школу прямой, ровной дорогой. Оказывается, я счастливчик. Я-то!
– Нестор Петрович, – между тем изливалась Екатерина Ивановна, – может, оттого я и выбрала школу рабочей молодежи, потому что их понимаю, наших учеников. Можно сказать, сама побывала в этой шкуре. Ну почти. Им невероятно трудно. Легко ли наверстывать упущенное, и чаще всего не по своей вине? Они – люди с искривленной судьбой, вот что вы должны помнить на каждом уроке. За спиной у многих незавидные детство, юность. Неустроенная семья, а кое-кто сирота. Да о чем разговор, им, в отличие от иных своих удачливых сверстников, не удалось закончить школу по-людски. Если вы проникнитесь этой мыслью, вам будет легче работать и с ними, и с нами.
Она взяла с полки, будто бы наугад, один из классных журналов, и тот, конечно же, оказался журналом моего девятого «А». Директор провела ухоженным пальцем по списку учеников.
– Вот ваш Леднев. Отец-одиночка. Он карабкается из класса в класс. Порой остается на второй год. Но упорно, пусть по миллиметру, продвигается к заветному аттестату. Звучит смешно для его возраста. Вижу, вы улыбнулись. Да, какая уж зрелость в сорок пять лет. Но это ему необходимо для собственного самоуважения. Есть и цели меркантильные. Степан Семеныч – шофер. Но ему, как он признался, хочется большего, хотя бы в той же автоколонне, но куда сунешься без аттестата, вот он и бьется. А легко ли, отсидев день за рулем – у него самосвал, – потом шесть уроков потеть за партой? Думаю, догадываетесь сами. Но это между нами. Он стесняется говорить о своих планах и скрывает даже от собственной дочки. Однако не все упорны, как Леднев. У кого-то еще ко всему неладно дома. Кому-то хочется плюнуть на школу – а ну ее, жизнь-то идет – и закатиться в кино, на танцы или просто отвести душу в пивной. И вот тут, Нестор Петрович, вы должны, прямо-таки обязаны как бы стать их силой воли, материализованной, нет, точнее персонифицированной, ее-то, воли, им в данный момент не хватило. Кстати, вы уже бреетесь? – спросила она будто ни с того ни с сего.
– Давно. Безопаской, – ответил я, не понимая, куда она клонит.
– Прекрасно! – обрадовалась директриса. – Будете бриться утром, скажите своему отражению в зеркале: «Я, Нестор Петрович Северов, – персонифицированная сила воли своего класса!»
У меня слипались глаза, а она говорила и говорила. В моем классе, вещала директор, числится талантливый парень с компрессорного завода. Его зовут Иван Федоскин. (Где-то и что-то я уже слышал об этом человеке. Ну да, он староста моего класса.) «Именно только числится», – повторила Екатерина Ивановна. Я, по ее мнению, обязан доказать этому одаренному недотепе: без прочных и систематических знаний ему и жизнь не в жизнь.
Потом я шел домой и ругал себя последними словами. Какой, спрашивается, бес загнал меня в институт, плодивший педагогов? При моем-то полном равнодушии к этой профессии? Имена ему, бесу, Глупость и Апломб! Тогда я был убежден: черная учительская доля не для меня, высоколобого интеллектуала, она для тех, кто проще умом, а мне уготован мягкий ковровый путь в аспирантуру, а дальше кандидат, доктор наук и выше по ступеням науки. Вприпрыжку, Нестор, вприпрыжку! Впрочем, я уже разглагольствовал об этом, и не раз. И вот теперь расплачиваюсь за свою наглую авантюру.
Между прочим, история, особа педантичная, въедливая, ведет кропотливый учет авантюристам, оставшимся с носом. Теперь к этому списку прибавится и мое имя. Впрочем, даже и не прибавится – кто его знает, кто его запомнит? Да и кому я нужен? Вообще!
Я шел по темной ночной улице. Под ногами с тихим хрустом ломались бронзовые листья каштанов. Уцелевшие на ветвях тянулись всей пятерней к звездам: «Спасите, спасите!» В фонарях то ли разом, словно сговорясь, перегорели лампы, то ли их отключил некий эконом – и надо мной распростерлась Вселенная во всей своей красе. Звезды, тяжелые, спелые, того и гляди сами вот-вот осыплются наземь, точно созревшие яблоки.
Вдоль улицы, у калиток и подъездных дверей миловались провожающие и провожаемые. Заслышав мои шаги – как правило, запоздало, – они торопливо размыкали объятия, замирали, чуть ли не вытянувшись в струнку, говоря всем будто бы невинным видом: у нас, гражданин прохожий, не было ничего такого предосудительного. Видите? Мы, мол, без рук. Я снисходительно бросал, подражая большим военачальникам:
– Вольно! Вольно! Можете продолжать!
