– Ганжа подвержен дурным влияниям. И учтите, Нестор Петрович, вы – учитель еще молодой: личная жизнь ученика – это и личное дело его педагога, – закончила она строго и с высоко поднятой головой – я бы даже сказал: надменно – направилась к полкам с классными журналами.
«У самой-то опыта несколько крошек, не наберется на горсть», – подумал я с улыбкой. А если точно, она в школе всего лишь второй год, об этом мне сказали недавно. И я ее вспомнил сразу. Она училась на филфаке, только на курс старше меня. Тогда она ходила с толстой золотистой косой, сейчас волосы распущены по плечам, как у знаменитой актрисы Марины Влади.
Не знаю, какими путями, вернее, кто на нас стукнул или, в лучшем случае, проговорился, но эта история дошла до учительской.
И после уроков меня и бедную Светлану Афанасьевну вытащили на ковер, к директору школы. Там собралось все наше руководство и кое-кто из учителей.
– Нестор Петрович, это что? Мазохизм? – жестко спросила Екатерина Ивановна. – Вы сами копаете под свою репутацию, и, видимо, этот процесс вам доставляет удовольствие. Но радоваться тут, извините, нечему. К вашим оценкам теперь не будет доверия, оно уничтожено. И вам придется свой авторитет возводить заново, по кирпичику, как разрушенный по неразумению дом. К тому же вы втянули в это пагубное мероприятие и учительницу литературы.
Моя соучастница слабо запротестовала: мол, она сама, по собственному порыву.
– Не спорьте, Светлана Афанасьевна, не оправдывайте Северова. Я не сомневаюсь: заводилой был он! – осадила ее директриса. – Да, да, Нестор Петрович, теперь вам будет трудней, чем было до того, когда вы начинали.
– Наоборот, легко, – возразил я. – Теперь они знают, если я ошибся, свой просчет обязательно исправлю, не думая об амбициях. А коль я этого не сделал, значит оценка верна. Между людьми все должно строиться на доверии. И вообще, в таких школах нужна новая педагогика. Мы сломаем старую.
– Кто – мы?
– Мы с вами! Мы с вами заключили союз, помните? – повернулся я к завучу. – Я тогда искал вас в клубах дыма.
– Помню. Но теперь я бросила курить. Искать меня не придется.
Детектив пугающе затягивался, и конца ему до сих пор не было видно: кто-то упорный не унимался и руками тети Глаши подбрасывал свертки, украшенные буквами НПС, а я по-прежнему, наскоро разметав дневные заботы, мчался в школу, стараясь успеть первым и забрать передачу до прихода коллег, и, озираясь на дверь, совал ее на дно портфеля. Все это походило на игру, только она велась в одно кольцо, мое, – самаритянка забрасывала мячи, а я лишь знай вытаскивал свертки – оставишь, наткнется кто-то другой, и начнутся вопросы. И этому матчу не видно конца, он будет тянуться до тех пор, пока не надоест моей незримой партнерше. Я раз за разом подкатывал к тете Глаше, старался и так и этак, пускался на хитрые уловки, но она твердила свое: «Добро нельзя запретить!»
Сегодня мне принесли блинчики с творогом.
– Петрович, к тебе гость!
– Баба Маня, надеюсь, вы явились во сне? Хотя я вас там не видел, – пробормотал я, на всякий случай не размыкая глаз. Подтвердит, повернусь на другой бок и буду спать дальше.
– Нестор Петрович, это явь! – услышал я второй и тоже знакомый голос.
Я продрал глаза, кое-как сфокусировал зрачки. Над моей кроватью склонился мой ученик Геннадий Ляпишев. С его лицом творилось что-то неладное, но что именно, понять вот так сразу, на тяжелую, плохо соображающую голову, пока мне было не по силам.
– Явь, и очень неприятная, – повторил Ляпишев. – Ганжу замели менты.
– Не менты, а работники милиции, – поправил я, с трудом выполняя обязанности педагога.
– Но Гришке от этого не легче, – логично возразил ученик.
Я сел на кровати, опустил ноги на пол, потряс головой, пытаясь избавиться от свинцовой дроби или чего-то еще такого тяжелого, забившего мозги, – этой ночью лег я поздно, читал до трех часов.
– Ляпишев, думаете, вы меня удивили? Впрочем, рассказывайте, что он отмочил на этот раз, – сказал я, оставив бесплодные попытки очистить голову, обрести ясность мысли.
– Ничего особенного, ну ударил меня разок, но, Нестор Петрович, сделал он это абсолютно нечаянно. Как было-то? Мы вывалили из школы, и он захотел размяться, мышцы, говорит, затекли, начал боксировать, бух-бух. – Ляпишев показал, как Ганжа молотил кулаками окружавшее его пространство. – Он думал, перед ним пустой воздух, и хрясь, а в нем оказалось мое лицо. В воздухе то есть, сам не знаю, как оно попало туда, – пояснил Ляпишев. – В общем, Нестор Петрович, если кто виноват, так это я!
Теперь я и сам разобрался с его лицом. Вокруг левого глаза Геннадия наливался фиолетовым цветом здоровенный фингал. Теперь Геннадий был не просто Ляпишевым. Он был Ляпишевым очковым, как бывают очковыми змея и даже медведь.
– Виновны вы, а в милицию угодил Ганжа. – Я уже обрел способность анализировать. – Получается неувязка. Вам не кажется, Геннадий?
