Закончив, Лина словно бы небрежно поинтересовалась: ну и как мне ее опус? Не правда ли, типичная графомания? Однако ждала ответа, не сводя с меня глаз, следила, буду ли я искренен или совру малодушно. И хотя эта душещипательная история была украдена из «Спящей красавицы», сказка мне, простаку, пришлась по нраву – в археологе угадывался наш общий знакомый – будущий, вернее скоробудущий аспирант. Так я и сказал Лине. Долго мы стояли и после того, как сказка была досказана. Было полнолуние – любимая пора оборотней и прочей нечисти, но мы чувствовали себя превосходно. Луна мощным софитом освещала наш любовный, как мне тогда казалось, дуэт, в ее мистическом белом свете Лина выглядела прямо-таки сказочно, подобно той, скифской, красотке.
Я реставрирую в своей памяти ее великолепный образ. Эх, если бы все девушки походили на Лину!
Все-таки недотепа этот Ганжа. Разве это плохо – быть ну если не полной копией, но очень похожим на выдающегося или хотя бы просто симпатичного человека? Давай, Григорий, мысленно перенесемся в ту воображаемую страну, где все на кого-то похожи.
– Ганжа! Григорий! – зову я своего непутевого ученика.
Но Ганжа и его спутники уже давно скрылись за углом. Тогда я отправляюсь в эту страну в одиночку.
А там, на площадях и улицах, полно схожих людей, и прежде всего Кузькиных Лин. Мои глаза прямо-таки разбежались по сторонам – Лины везде, кажется, на каждом шагу, и все ее точные слепки. Я побежал за первой же попавшейся мне на пути.
– Девушка, а девушка! Вас можно на минутку?
Она остановилась и очень знакомо улыбнулась.
– Да, да! Это я! Не ожидала? А кто из вас оригинал? Только честно. Ты или…
Я не договорил – мимо павой – фу-ты ну-ты! – пронесла себя другая Лина. «А может, настоящая эта?» – подумал я и погнался за второй копией, потом за третьей, четвертой. Мне это уже не по нраву – метаться между, в сущности, незнакомыми девицами, – мне нужна своя Лина, ее подлинник! Она для меня – единственная на земном шаре, да что там, во Вселенной! Она – штучная девушка! Но как ее найдешь в таком скопище будто клонированных Лин?
Отчаявшись найти свою любимую, я выбираюсь из толпы ее двойняшек, иду дальше по улицам придуманной страны. Навстречу мне бодренько семенит седобородый старичок. Где-то я видел эту бороду, этот умный прищур? Где же еще – да на портретах! Это же академик Иван Павлов! За ним еще один Павлов, тоже Иван. Потом третий, четвертый… двадцатый! И все они норовят на ходу принять позу, запечатленную на знаменитом портрете Серова. Помните, сидит мудрый дед в профиль, поглощенный великой думой, положил руки на стол.
Слава богу, у этих Павловых нет городошных палок. Не то как бы шарахнули разом вдоль проспекта – только спасай ноги.
Вперемежку с Павловыми мне попадаются Валерии Чкаловы. Все широкоплечие, лобастые, все с волевыми подбородками, каждый намерен облететь земной шар – по одному и тому же маршруту, и хоть бы кто в своих планах отклонился на километр.
Затем по улице двинулись Маяковские. Они стрижены наголо под одну гребенку и все пишут лесенкой. Первый из них сообщил мне торжественно, будто я этого не знал:
– Мне наплевать на бронзы многопудье!
Маяковский – это здорово! Я люблю Маяковского. Не успел я ему выразить восхищение, как появился очередной Владимир Владимирыч и мимоходом бросил:
– И мне наплевать на многопудье бронзы!
Остальные вторили своим двойникам:
– Нам тоже наплевать на это многопудье!
А что еще им оставалось, если все они копии Маяковского.
У меня рябило в глазах. Я старался найти хотя бы одно незнакомое лицо, но вокруг мелькали сплошные знаменитости.
– Я уже от вас устал! Пожалейте! – взмолился я и побежал на соседний проспект.
И там были люди – тьма людей! Но мне-то видны их макушки – все остальное загораживают грузовые машины, отрезавшие эту праздничную магистраль от прочих улиц. За машинами плывут красные флаги и транспаранты. Из динамиков несутся музыка и восклицания – это шествуют демонстранты!
Я слышу ликующий голос диктора:
– К трибунам приближается колонна токарей Ивановых!
А мне бы увидеть знакомого шлифовальщика четвертого разряда – он в единственном экземпляре! – и больше ничего не надо, можно вернуться в свой привычный, хотя и несовершенный, мир. И пусть этот парень будет игроком заводской волейбольной команды, любительски бренчит на гитаре, а из мелкашки выбивает пятьдесят очков.
– Как, Нестор Петрович? Нравится? – спросил меня откуда-то мысленно взявшийся Ганжа.
– Нет! Не нравится. Очень мне это не по вкусу!
А сам жадно смотрю на его лицо, и глаза мои отдыхают на его непохожести на других.
Умолк звонок, с его последним эхом я вошел в свой девятый «А» в компании с прекрасной дамой – учителем литературы. Это был ее урок, но пока командовал я. Мы проследовали к учительскому столу, там я повернулся лицом к классу и произнес краткую речь:
