– Единица! – И я едва удержался от злорадства, не показал ученику язык.
И тут он, опережая мою обвинительную речь, сам перешел в атаку, возмущенно закричал:
– Нестор Петрович! Я, Григорий Ганжа, играю за завод в волейбол! Выбиваю из мелкашки пятьдесят на пятьдесят. Светлана Афанасьевна, я, между прочим, ни разу не разводился! Так почему я, Григорий Ганжа, должен быть на кого-то похожим? Ответьте!
– Возьмите, Ганжа, тетрадь, ступайте и хорошенько подумайте: правы вы или вас занесло не туда, куда надо? – посоветовал я, стараясь сохранять хладнокровие.
– Я уже думаю. И буду думать! Сам! Глупые или даже умные, но это будут мои мысли! Учтите! – предупредил Ганжа, бросая нам новый вызов.
Он вышел в коридор и еще долго возмущался там, среди учеников. До нас доносилось:
– Я сам научился играть на гитаре! Не слабо? Как, как? Купил самоучитель и овладел, – огрызнулся он на чей-то, наверное сейчас неуместный, вопрос и снова завел свое: – Так почему я, Григорий Ганжа, должен быть похожим на кого-то другого?
Но я уже размышлял о своем. В этот вечер у меня сплошные даты, только поглядывай на часы. Я рассказываю на уроке о Чингисхане, а сам исподтишка смотрю на циферблат.
В двадцать два часа три минуты Лина поинтересовалась временем. Разве это не дата? И я спрашиваю:
– В каком году была битва на Калке?
– В тысяча двести двадцать третьем году! – лихо докладывает ученик.
– Правильно! Молодец!
А провожать ее я пошел в двадцать три часа тридцать минут. Тогда закончились танцы.
Я все помню подробно. Например, как выглядели в тот вечер физиономии ее кавалеров. Один из них отозвал меня в сторону и прошипел:
– Предупреждаю! Будешь маячить перед глазами, выверну наизнанку, как Мюнхгаузен того волка, и посмотрю, чем ты набит. Ватой или соломой!
Тут к нам подошла Лина и проворковала, ловко скрыв иронию:
– Ленечка, осторожно, руками не трогать! Нестор Северов – ценное достояние, оно принадлежит науке. Будущему нашей науки!
– Да я ничего… Правда, ничего? – обратился он ко мне за поддержкой.
Я пожалел его и подтвердил: мол, он действительно «ничего»…
И все же они не ее, пирожки. Лина – никудышная повариха. Однажды, будучи у меня в гостях, она сварила картошку. Я ел это блюдо давясь. Картофель был недоварен. И неизвестно, чего в нем было больше: крахмала или соли. И к тому же вряд ли ее теперь заботит мой желудок.
Из школы я шел в толпе учеников. Постепенно толпа редеет, голоса растекаются по улицам и переулкам. И вот я в одиночестве шагаю по тротуару. Да небольшая группа голосов еще движется посреди мостовой. Вдруг из их общего строя вырывается отдельный вопль:
– Нет, только подумать! Я хочу подражать себе самому, и за это мне вставили кол!
…А я припоминаю новые даты.
В ту ночь мы долго стояли у ее подъезда – Лина рассказывала сказку собственного производства и никак не могла довести до конца. Она творила прямо на моих глазах, а я с изумлением следил за этим процессом. Ее склонность к сочинительству оказалась для меня сюрпризом. Оказывается, она давно выдумывала сказки, а я, дурень, их принимал за чистейшую правду.
Сюжет сказки был непритязателен для сторонних людей, но для нас, историков, весьма актуален: некий молодой и уже гениальный (поняли намек?) археолог, роясь в скифском кургане, нашел прекрасную девицу. Она спала на тахте, рядом лежал раскрытый томик Артюра Рембо. Девушку заколдовал скифский вождь, она отвергла его домогательства, и тот отомстил, опоив убойным снотворным зельем.
Возмущенная скифская общественность резко осудила поступок вождя. Он был свергнут и переведен на должность заведующего артелью, точившей наконечники для стрел. Но с девушкой уже ничего нельзя было поделать – она погрузилась в многовековой сон. Даже верховный терапевт и тот опустил свои искусные руки. Так проспала она две тысячи лет.
Археолог, разумеется, ее поцеловал – он был, как и положено ученому, рассеян, а девушка чертовски красива, и он это сделал машинально. Она открыла глаза и согласилась выйти за него замуж – поцелуй в ее времена был равен предложению вступить в брак. Ученому, посвященному в обычаи старины, пришлось подчиниться и официально просить ее руки. Мораль сказки была такова: не целуй незнакомых скифских девушек, они старомодны. Но, как и положено сказке, все закончилось добром. Теперь эта пара живет в Черемушках, нет, не в московских – в местных. Она пишет детские книжки. Он недавно вернулся из заграничной командировки, копался в монгольских степях…
