Лично бы я, даруй мне судьба вторую, как бы параллельную жизнь, стал бы еще и врачом. В общем, учил бы и лечил, поймал бы полный кайф, как выражается Лесик… Но сейчас не до фантазий.
– Тимохин! Сейчас же в класс! – повторил я грозно. – Знания дороже этих денег!
– Не могу! Я жадный! – в отчаянии вскричал Тимохин.
– Так и быть. Я подержу этот чертов ящик, а вы бегом за парту. Вам повезло, у меня свободен первый урок, – сказал я, вздохнув.
– Ага. Хотите подработать сами, – якобы раскусил меня Тимохин.
– Не бойтесь, все деньги я отдам вам.
– Честное слово?
– Слово чести!
– Нет, скажите: «честное слово», – потребовал Тимохин.
– Даю честное слово.
– Будете держать, пока не придет Гришка?
– Да, пока не явится Ганжа.
Я принял у Тимохина ящик, наказав Петру прислать ко мне Ганжу, и немедля.
Я несомненно влез в идиотскую игру, затеянную Ганжой. Но у меня не было иного решения. Иначе бы мой ученик пропустил урок. А возможно, за ним и второй, и третий… Кто знает, что еще задумал Ганжа.
Но пока мне приходилось ждать, как приклеенному к почтовому ящику. И конечно, сейчас же по улице пошли мои знакомые. В городе улиц тьма, ходи – не хочу, однако сейчас кто-то, точно специально, их пустил именно по этому маршруту.
И первым появился сплетник Лесик – легок на помине. Он был тем, кого мне сейчас хотелось видеть в последнюю очередь. Но судьба, словно в насмешку, подсунула именно Лесика, самого опасного свидетеля. Я очень обиделся на судьбу.
– Ба, что я вижу?! Керосинит сам Нестор Северов! – обрадовался Лесик, у него азартно заблестели глаза. – Ты уж лучше держись за столб. Он понадежней.
– Ты не понял. Это ящик цепляется за меня, – сказал я, разозлясь.
– И сколько же ты засосал? Бутылек? Может, два?
– Четыре! – произнес я так, будто у меня заплетался язык.
– Ты запил?! Ну и ну! С чего бы? Впрочем, понятно. – Он почесал лоб. – Разумеется, я должен тебе помочь. Мы же с тобой друзья. Если у тебя остались бабки, я упакую тебя в такси. И ты поедешь домой. Бай-бай!
– Ни за что! – промычал я. – Мне еще вести уроки. Целых пять!
Только теперь он обратил внимание на школьный подъезд.
– Шутишь? Ты же в полном распаде.
– Мне не привыкать, – сказал я, словно бы это было для меня привычным делом.
– Ну и ну, – озадаченно повторил Лесик и пошел своей дорогой.
Зачем я это сделал? Хотел поизмываться над глуповатым Лесиком? Теперь он разнесет на полгорода: мол, Северов, обмишулившись с аспирантурой, стал алкашом и теперь запил по-черному.
Но вообще-то, сожалеть было некогда. За Лесиком двинулись другие знакомые, и я им тоже нес околесицу. А Ганжа не спешил, и обстановка тем временем накалялась. Бдительные жильцы из ближайших домов вызвали участкового, сурового милицейского капитана. И мне пришлось соврать: будто я опустил в ящик письмо неимоверной важности и теперь его сторожу до очередной выемки почты. Капитан покрутил пальцем возле виска и ушел.
А потом ко мне вышла наш директор Екатерина Ивановна. За ее спиной маячила техничка тетя Глаша.
– Нестор Петрович, вы же не Тимохин, – нахмурилась Екатерина Ивановна. – Когда мне сказали, – она бросила взгляд на техничку, – я не поверила, теперь вижу сама. Это же розыгрыш, старый как мир.
– Знаю. – Я печально вздохнул. – Но я дал честное слово: мол, буду держать этот ящик. Хоть до конца света.
– Да, слово тоже нужно держать, – согласилась Екатерина Ивановна. – Но может, я могу вас освободить? От честного слова. Властью директора?
– Тут бессильна даже ваша всемогущая власть, – сказал я горько.
– Что же мы теперь будем делать? – расстроилась Екатерина Ивановна и безвольно опустила руки.
– Как – что делать? – возмутилась тетя Глаша. – Да позвать сюда этого мошенника Гришку. Раз нашкодил, давай исправляй!
Тут из школьных дверей, точно из царских врат, выступил сам Ганжа. Он и теперь не спешил, полюбовался на меня в обнимку с ящиком и известил:
– Нестор Петрович! Так и быть, можете топать на свои уроки!
– А как же ящик? Он упадет, – спросил я, не скрывая сарказма.
– Пес с ним. Пусть валяется, – сказал Ганжа. – О, сам прирос к стене, – добавил он будто бы восхищенно, когда я опустил руки.
После этого слово взяла директор:
– Ганжа, вы сегодня фактически сорвали урок! Но вам этого мало! Вам мало рукоприкладства. Да, да, Ганжа, мне сегодня звонили из милиции! Так вы еще поставили, мягко говоря, в нелепое положение своего педагога!
– Екатерина Ивановна, он поставился сам. Добровольно, – возразил Ганжа с самой невинной улыбкой. – Говорят, дал честное слово. Его же никто за язык не тянул? Верно? Или Петька кинул лажу? Сказал: не боись, ящик держит историк, а он дал честное слово. Значит, помрет, а не бросит. Он – человек железный. Нестор Петрович, или все было не так? – Ганжа впился в меня испытующим взглядом.
– Все было так, – подтвердил я. – Кроме одного. Я, увы, не железный.
– И все равно, Ганжа, по вас давно плачет педсовет, – сурово изрекла директор.
– Это плохо, – притворно озаботился Ганжа, – если он плачет. Говорят, слезы укорачивают нашу жизнь. Екатерина Ивановна, лично я готов рассмешить и вас, и весь педагогический коллектив.
