– Довольно, Ганжа, я от вас так устала. Нет слов. – Директор и впрямь изнеможенно махнула рукой и первой вошла в подъезд.
Мы потянулись за ней.
– Нестор Петрович, вы согласны? Насчет слез? – начал было Ганжа, поднимаясь рядом со мной по ступенькам.
Я перебил:
– Ганжа, почему вы не на уроке? У вас сейчас литература.
– Вас пошел выручать. Сказал Светлане, ну, Афанасьевне: надо дать срочную телеграмму в Кремль. Я обещал!
– Неужели она поверила?
– Нет, конечно. А что ей оставалось делать? Кремль есть Кремль!
На перемене ко мне подошел Тимохин и горько попрекнул:
– Нестор Петрович, из-за вас я потерял пятнадцать рублей. Ганжа сказал: ваше держание ящика этого не в счет. Мол, он договорился со мной и держать должен я. В этом, говорит, и заключалась вся идея.
– Хорошо, Тимохин, я отдам вам пятнадцать рублей, вот получу зарплату.
– Ждать столько дней, – вздохнув, посетовал Тимохин.
– Я заплачу вам проценты. Сколько? Десять? Двадцать?
– С вас только пять. Я вас ценю, – признался Тимохин.
На педсовете гремели гневные речи: мол, пора изгнать Ганжу из наших стен, мол, он давно у всех точно та самая кость, застрявшая в горле. Помалкивала лишь одна Светлана Афанасьевна, забилась в угол учительской, бледная и притихшая. В конце концов предоставили заключительное слово его классному руководителю.
– Карфаген, конечно, должен быть разрушен, – согласился я с педсоветом. – Но Ганжа – человек неординарный, и мы должны это учесть. – И я, набравшись отваги, пообещал принять экстренные меры и сделать из Ганжи суперобразцового ученика. И что удивительно: мне охотно поверили, отдали Ганжу как бы на поруки и облегченно вздохнули, словно я своим обещанием их избавил от тяжкого греха.
Сегодня она принесла сырники.
Итак, мне как бы отдали, а я как бы взял Ганжу на поруки, не подумав: у меня их всего-навсего две, обычных, пятипалых, – тут более уместен осьминог с его восемью щупальцами, и на каждом боевые присоски. Но отступать было поздно да и некуда – надо было шевелить своими пятипалыми, с чего-то начинать, и я отправился за советом к его мамаше, к Марии Ивановне, так, помнится, ее именовала Светлана Афанасьевна.
Я проехал на трамвае через весь город, болтаясь из стороны в сторону вместе с вагоном, хватаясь за поручни и дважды за веревку, с ее помощью кондуктор сигналила водителю трамвая, и тот дважды включал тормоз.
Мой непутевый ученик жил далеко от школы, дальше и не придумать, – дальше начиналась кубанская степь. Здесь же и дымил ремонтный завод – место его работы. И Ганжа почти каждый вечер терпеливо колесил в этакую даль и туда, и обратно! А были школы и поближе. Одна, возле коей я вышел из трамвая, и вовсе находилась в двух шагах от дома Ганжи. Но почему-то он предпочитал именно нашу. «Что ж, – подумал я, входя в узкий полутемный подъезд, – на то он и Ганжа, не может обойтись без причуд».
– Да он никого не слушает. Знай смеется, – почему-то развеселилась крошечная пожилая Мария Ивановна, прослушав мой рассказ о похождениях Ганжи. И глаза у нее были такие же озорные, как у сына. Видать, сама в молодые годы была неутомимой проказницей.
– Мария Ивановна, но, может, все-таки есть к нему какой-нибудь ключик, пусть маленький-маленький, как для моего портфеля? – И я показал свой портфель.
– Откуда же взяться ключику, маленькому или амбарному, если у него, у Гришки, нет ни одного замка? – Мария Ивановна рассмеялась, довольная своей хохмой.
Зря я трясся сюда на трамвае – с чем приехал, с тем придется и отчалить. Но прежде чем уйти, я задал еще один вопрос, из праздного любопытства:
– Как, по-вашему, почему Григорий выбрал нашу школу? Есть школа прямо у вас под боком и, наверно, ничем не хуже.
– Это из-за Светланки. Она у вас учительница.
– Светлана Афанасьевна? – Я напрягся, ожидая ответа. Хотя чего было ждать, у нас в учительской единственная Светлана, она.
– Отчества не знаю. Тогда она была пигалицей. Светланка и Светланка. Они с Гришкой – как это у них называется? – во, дружили до девятого класса. И в начале десятого тоже. Вместе готовили уроки. У нас, за столом, за ним сейчас сидим мы с вами. – Она похлопала по столешнице, накрытой белой скатеркой.
Я будто перенесся во времени назад, увидел со стороны этот квадратный обеденный стол и совсем еще юных Свету и Гришу. Они сидят рядышком, склонившись над учебником, соприкасаются их плечи и волосы, ее золотистые локоны и его черная шевелюра. Ганжа занимает стул, на котором теперь сижу я.
– Гришу ее родители не любили, хулиган и вообще не ровня. Они в торговле, а я прачка, – продолжала Мария Ивановна, не подозревая о моих видениях. – Потом и вовсе запретили ходить к нам. Как-то они ушли, а Светку заперли в квартире, ну он и полез к ней в окно, по трубе. Они с жалобой в школу: такой-сякой бандит, ваш ученик, хотел ограбить их богатство. А там того и ждали, выперли, не дали закончить десятый класс, не пожалели. Ну, он и уехал на Курилы, там у меня брат. Сначала рыбачил на пароходе, в порту, где-то еще. Был солдатом. Приехал в этом году и устроился в школу. Снова к ней, под бок.
