Я сидел в кухне-крохотуле за стандартным столиком с голубой пластиковой крышкой и прислушивался к происходящему в комнате. Временами мой обострившийся слух улавливал команды: «расслабьтесь», «смотрите мне в глаза», «вы спокойны, вам хорошо». Но вот что странно: их почему-то подавал сам пациент. Прислонив ухо к стене, я услышал, будто это было рядом со мной: «Вы в цирке, вам семь лет, вокруг вас дрессированные голуби. Скажите им: гули-гули…» – «Что вы себе позволяете?» – вскрикнула гипнотизерша. Потом кто-то с шумом отодвинул стул, и через одну-две секунды на пороге возник Ганжа. Из-за его плеча выглядывало растерянное лицо дамы.
– Он меня чуть не загипнотизировал, – пожаловалась она неестественным для нее высоким, почти детским голосом. – И при чем тут какие-то голуби?
– Пропал кураж, – небрежно пояснил Ганжа. – А вы, Нестор Петрович, выходит, докатились? Дальше-то падать вроде некуда?
– Ганжа, это был шаг отчаяния, – сказал я уныло.
– Неужто все так безнадежно? – Его темные глаза, наверно, впервые смотрели серьезно, без привычной, точно несмываемой, усмешки.
– Я перепробовал все.
– Идемте отсюда. Не то вернется кураж, и я внушу нашей милой хозяйке, будто она в женской бане, – предупредил Ганжа.
Мы вышли из подъезда. На противоположной стороне узкой улицы Светлана Афанасьевна безуспешно пыталась спрятаться за тонким молодым каштаном. Ее кремовые пиджак и юбку не заметил бы только слепой.
– Светк, с ним все ясно, он конченый, а зачем это тебе? – громко спросил Ганжа.
Светлана Афанасьевна вылетела из своего укрытия и панически засеменила по улице, спасаясь от Ганжи.
– Зачем, зачем, – по-мальчишески передразнил я Ганжу. – А затем! Она тебя любит!
– Заливаешь! – не поверил Ганжа, но очень желая верить.
– Чтоб меня… если я… – И я, вспомнив детство, выразительно чиркнул большим пальцем по своему горлу. Мол, если вру, можешь перерезать мне глотку. По-моему, именно так трактовался сей очень древний знак.
Ганжа схватил меня за лацканы пиджака, притянул к себе, заглянул в зрачки, будто пытался проникнуть взглядом в глубины моей души, и отпустил со словами:
– Живи, друг! – И крикнул: – Светк, у тебя на спине паук! Погоди, сниму! – И побежал через улицу.
Ганжа догнал Светлану Афанасьевну, схватил за локоть, видно что-то говоря. Она вырвалась и поспешила прочь. Он снова попытался ее удержать, и она снова вырвалась. И так повторилось несколько раз. Некоторое время они просто шагали рядом. А потом Светлана Афанасьевна сама взяла его под руку, и они пошли, наверно, воркуя, как те самые голубь с голубкой: курлы-мурлы-вурлы. Вскоре эта парочка повернула за угол, и я остался один-одинешенек. Даже куда-то все разом делись прохожие, попрятались в домах и подворотнях, словно нарочно усугубляя мое одиночество.
На этот раз в свертке были драники – картофельные оладьи.
– Ты знаешь человека по фамилии Ганжа? Григория Андреича?
Интересовался Витя Авдеев, еще один мой бывший сокурсник, а ныне сотрудник краевой молодежной газеты. До этого он пописывал все четыре курса – посмотришь на него на лекции, Витя что-то увлеченно строчит на листке писчей бумаги, поднимет глаза к потолку и, что-то там найдя, пишет снова. Вся группа внимает преподавателю, а этот индивидуалист витает где-то за стенами аудитории, взор его затуманен. Начинал он с мелких заметок – там-то и там-то открылся новый магазин или сапожная мастерская, – потом взялся за очерки и фельетоны, носил в газету. Там кое-что печатали, а после диплома Витю взяли в штат. Вечером он позвонил мне в школу и задал этот вопрос.
– Знаю я такого. Ганжа – мой ученик, – сказал я и признался: – Но лучше бы я его не знал! Наверно, он что-нибудь отчебучил, иначе бы ты не звонил.
– Зайди к нам, если сможешь, завтра. Я тебе покажу кое-что.
На другой день я пришел к нему в редакцию, размещенную на первом этаже двухэтажного дома. В ее глубинах кто-то, ужасно фальшивя и задыхаясь, но с чувством, пел арию Надира: «В сияньи ночи лунной…» Я отыскал комнату с табличкой «Отдел учащейся молодежи», где сидел Авдеев, и, переступив порог, с некоторой завистью произнес:
– Весело живете. Распеваете арии.
– Только в туалете, – сказал Авдеев.
– У вас там клуб?
– Почти, – усмехнулся журналист. – Сломалась дверная защелка, в туалете то есть. Ну и каждый, будучи на унитазе или возле него, подавал сигнал: мол, кабинет занят. Кашлял, изображал прочий шум, в границах приличий. Ну и наши шутники предложили перейти на вокал, по крайней мере это будет услаждать слух. И присобачили объявление к туалету. Ну и наши доверчивые посетители, как ты слышишь сам, поют. Не все, конечно, а те, кто живет по инструкциям. Сейчас солирует непризнанный гений. Его не взяли на какой-то смотр, однако качать права он почему-то ходит к нам.
– Проще, наверно, поставить новую защелку.
– Проще, но нам не до таких мелочей, все время и мысли отданы глобальным делам. Вот и поем, – самокритично усмехнулся Авдеев. – Да ты присаживайся и прочти. – Он придвинул ко мне исписанную страничку из школьной тетради. К листку был пришпилен конверт с адресом и почтовыми штампами.
