Она забыла об осторожности, страстно повысила голос, рискуя привлечь внимание коллег. И на нас кое-кто и впрямь начал поглядывать – уединившиеся разнополые особи всегда привлекают чужое любопытство, и чаще всего нездоровое.
– Мы кое-что позаимствовали из оперы. – Моя собеседница перешла на шепот. – Выяснилось: кое-кто из моих артистов поет, и притом недурно. Так, Федоскин исполнит арию Ленского. Правда, под гитару. Но по-моему, в этом нет ничего пошлого. Как по-вашему, я права?
– Что ж, это вполне допустимо. Ленский – бывший студент, а гитара – спутница студентов. С этим героем ясно, а кто у вас Онегин? Неужто Ганжа? – Я не собирался ее подначивать, вырвалось само собой.
– Он читает «от автора», – возразила она, не забыв покраснеть. – Я разбила роман на десять частей, и десять наших артистов прочтут авторский текст. В том числе и Ганжа. К тому же он – Зарецкий. Секундант, сам дуэлянт – его стихия. Евгением у нас будет, только не смейтесь, Петр Тимохин.
А мне и не было смешно. Я был огорчен. После длительного общения с Ганжой она несомненно подхватила от него определенный вирус, и тот взбаламутил ее разум.
– Может, вы этого не знали, он, Тимохин, еще до завода трудился в драмтеатре, – продолжала она, не подозревая о моем печальном диагнозе. – Нет-нет, всего лишь рабочим сцены, монтировщиком, как он называет сам. И там же до сих пор в костюмерах его родная тетя. Словом, у него с театром прочные связи. И Петр может для нас достать настоящие театральные костюмы. На один вечер, конечно. Представляете? Наши парни во фраках, девушки в кринолинах! Здорово, правда?
– Впечатляет! – признал я и не удержался от усмешки. – И в благодарность за эту услугу вы его решили одарить главной ролью?
– Не совсем так, – смутилась постановщица. – Тимохин сам поставил такое условие, в сущности ультиматум: он – Онегин, Татьяна Ларина – Коровянская. Иначе нам не видать ни костюмов, ни грима. Он обещал помочь и с гримом. И я не устояла, согласилась. В конце концов, Тимохин – вариант не худший, по крайней мере держится уверенно, не робеет. В театре он иногда выходил с толпой статистов, изображал народ. Вы удивлены? А он выходил! Пусть без реплик и жестов, стоял столбом, а был на сцене. Только не пойму: зачем ему понадобилась Коровянская? У нее ничего не выходит, не чувствует слова, заикается, боится зрителей – она-то, великая сплетница! Представляете? Таращит глаза – так изображает любовные страдания. Я старалась ей помочь, сняла диалог Татьяны с няней, письмо Онегину она прочтет с листа, при встрече с Онегиным, можно не учить. Конечно, это мое самоуправство, да что делать? Коровянская все это понимает и отказывается играть, и мне ее еще приходится уговаривать. Иначе взбрыкнет Тимохин, и нам не видать ни костюмов, ни грима. Можно, разумеется, обойтись и без них, но мы, стыдно сказать, уже влюбились в эту, такую красивую, затею, и нас не устраивает обычное чтение со сцены, нам хочется пусть и маленького, но карнавала, – призналась она смущенно. – А он зависит от Вики. Выдержит или сбежит.
– Коровянская – его невеста. Но она даже не догадывается об этом. – И вдруг мне открылся диковинный замысел Тимохина, я тихо воскликнул: – Ай да Тимохин! Ну чем не художник?! Догадайтесь, что задумал этот стратег? Открыться прямо на сцене и там же предложить свои сердце и руку. Каков эффект!
– Но Татьяна отказала Онегину, – напомнила Светлана Афанасьевна.
– Для него важно довести до ее сведения, а потом, мол, куда вывезет. И кто знает, может, на этот раз Татьяна скажет Евгению «да». Вы ведь им не предложили «Ромео и Джульетту». Верно? Придется вам рискнуть, если хотите сохранить костюмы.
– Что ж, Нестор Петрович, будем с вами надеяться: авось пронесет, – вздохнула она покорно.
– А я-то тут при чем? – спросил я удивленно.
– Мы вступаем в заключительную фазу, и нам нужен свежий глаз, взгляд со стороны. Надеемся на вашу помощь. – И, будто проверяя мое зрение, достаточно ли оно свежо, она вгляделась в мое лицо. – В ваших глазах голодный блеск. Ну да, вы спешили в буфет, а я вас остановила. И вы из-за моей прихоти не смогли поесть И теперь уже не успеете, сейчас будет звонок.
И накликала: сейчас же и впрямь позвонили на урок.
– Куда смотрит ваша добрая самаритянка? – посетовала филологичка. – Или она вас больше не кормит?
– Это был единичный акт.
– Значит, она непоследовательная дама. Ну и нечего о ней жалеть, – сказала Светлана Афанасьевна, демонстрируя оригинальную логику. – У меня остались две конфетки. – Она пошарила в кармашке своего жакета и протянула две карамельки. – Клубника со сливками. Не еда, конечно, но лучше, чем ничего.
Я пошел на урок в свой девятый «А», в моем просторном желудке болтались две карамельки, но вскоре Нелли Леднева на время – но только на время! – заставила меня забыть о голоде, вызвав чувства иного рода.
