– Жалоба на Ганжу? – спросил я, заранее затосковав.
– Совсем наоборот: жалуется он сам! – Витя следил за мной с любопытством, переходящим в охотничий азарт.
Добропорядочный гражданин Ганжа Г. А. доносил на своего учителя Н. П. Северова. Этот, с позволения, педагог докатился – берет взятки со своих учеников, ради чего он придумал ловкий ход: валит их на уроке и, вызвав затем на так называемую консультацию, там с глазу на глаз ставит положительную отметку, разумеется за деньги. В письме приводилась такса, назначенная Нестором Петровичем: тройка – рубль, четверка – два, пятерка обходилась желающим в три рубля.
Я перевел взгляд на конверт, проверил обратный адрес автора письма, он принадлежал Ганже – я там был в начале прошлой недели и мог засвидетельствовать его достоверность.
Из туалета донесся заливистый женский голос: «Ландыши, ландыши, светлого мая привет…»
Авдеев снял телефонную трубку и позвонил кому-то:
– Лиза, что у нас делает Матюкова? Не остри, слышу сам. Я ей обещал еще вчера: будет опровержение, будет! Пойди и растолкуй: у нас не клуб! Знаешь куда. Вот люди, – пожаловался он, положив трубку, и послал мне вопросительный взгляд.
– Писал не Ганжа! Это подделка, – сказал я, возвращая письмо.
– Ты уверен? – Витя всегда испытывал ко мне добрые чувства, но сейчас он был разочарован: дичь оказалась призрачной, растаяла в воздухе прямо на его глазах.
– Почерк не его. К тому же он при всем своем легкомыслии и склонности к баламутству – малый прямой и честный. Ганжа не стал бы заводить интриги, да еще за моей спиной, а высказал прямо в глаза. И тут видна женская рука. Мягкие округлые буквы. А здесь она лопухнулась, проговорилась: «я возмущена». Видишь? – Я нашел эту строчку и ткнул в нее пальцем.
«Дует теплый ветер, развезло дороги, и на южном фронте оттепель опять…» – завел дребезжащий стариковский голос. Я спросил:
– Отставник?
– Носят нам мемуары. Но если не он, не Ганжа, то кто же? – воспрянул журналист: дичь, пусть пока не ясная, снова зашуршала по кустам.
– Я было погрешил на некую особу. – Я поведал о своем методе, извращенном в письме, и заключил: – Но это не она. У нее бы не хватило ни фантазии, ни чувства юмора. А клеветница, надо признать, остроумна. Она выбрала в доносчики не кого-нибудь, она подставила Ганжу. Для меня, с ее точки зрения, это имеет особое значение. Мой с ним поединок у всех на виду. А возможно, эта месть двойная: и мне и Ганже.
– Но может, ты все же подозреваешь кого-то? – Авдеев не унимался, пытаясь взять след.
– Витя, я не могу себе этого позволить! Иначе я перестану верить своим ученикам, буду подозревать каждого, и тогда мне конец как педагогу. Рухнут наши добрые связи. Хотя, если судить по этой стряпне, в них и без того образовалась трещина. Да она, видать, и была, только я ее не замечал. Понимаешь, мне казалось, будто между нами установилась идиллия. Но я ошибся, и это самое неприятное в истории с письмом, – сказал я с горечью.
– Ты как был романтиком, им и остался, притом наивным, – припомнил Авдеев и, желая меня утешить, предложил: – А что, если мы пришлем к тебе корреспондента? Он напишет о твоем прогрессивном методе, о новаторе и рутинерах.
– Не стоит. Мой метод вовсе и не метод, я выразился слишком претенциозно, словом, он – не панацея. И директор с завучем не рутинеры. Они тоже стараются, но, может, не всегда удачно. У нас все сложно. Никто не знает, как будет лучше.
– Надумаешь, позвони, – сказал Авдеев, прощаясь.
Прежде чем покинуть редакцию, я зашел в туалет – кабину с одним унитазом – и, будучи склонным к солидарности, запел: «Девушку из маленькой таверны полюбил суровый капитан…»
Вечером в понедельник на полке я нашел оладьи из картошки.
На этот раз в сверток снова положили домашние пирожки, с виду такие же соблазнительные, не сомневался я и в достоинствах начинки, капустной или мясной, а может, она была из картошки. Пища искушала: съешь, съешь меня! А я сегодня пришел в школу с пустым, ноющим от голода желудком – задержался на одной из строек, отлавливал ученика-дезертира и не успел поесть. Я решил рискнуть и поживиться пирожками сейчас и здесь, на месте «преступления», авось успею до прихода коллег. Однако тут же за дверью рассыпали дробь чьи-то высокие каблуки. Я закатал пирожки в бумагу и убрал сверток в портфель: прощай, еда, прощай, вкуснятина, до встречи в моей комнате, а я пока перетерплю, потом выберу время, что-нибудь пожую в буфете! В учительскую, точно переждав мои манипуляции со свертком, вступила завуч Алла Кузьминична, обремененная хозяйственной сумкой, набитой школьными тетрадями, и небось в каждой тетрадке сочинение, заданное на дом. Завуч, как и Светлана Афанасьевна, вела русский язык и литературу.
– Вижу, вижу, – произнесла Алла Кузьминична, – не зря говорят: вы у нас ранняя птаха. Такое отношение к делу достойно похвалы!
