Вполне очевидно, кто увидит это полотно: арт-критики и очень влиятельные художники, которые могли бы дать старт моей карьере, если оно произведет на них нужное впечатление. Это мой шанс показать, кто я и на что способен. У меня всегда был уникальный стиль. Меня мало кто назвал бы классическим художником. То есть я умею делать все, что полагается, но мой собственный личный стиль более красочный, смелый и рискованный. Вот каким будет мой портрет. Всю мою жизнь я сдерживал себя, старался выставлять нечто безопасное, сохранял мой личный стиль для себя. Хватит. Сейчас или никогда.
Она придала мне мужества, что я это сделал.
Но иногда мне приходит в голову, что я, наверное, сошел с ума, раз на такое решился. Достаточно, чтобы картину увидел не тот человек, и мне конец.
Хелен считает это хобби, мелким конкурсом, в котором я решил поучаствовать. Она не понимает, что потенциально это мой шанс. Она знает, что мне нужно написать картину, но даже не спрашивает, что я собираюсь писать.
С каждым днем мы как будто все более отдаляемся. И дело не только в Стефани, скорее во всем остальном. Мы теперь совершенно чужие друг другу люди. У нее появились новые друзья, я с ними даже не знаком. Но очевидно, что она предпочитает проводить время не со мной, а с ними. Хелен куда-то ходит с ними по пятницам после работы, возвращается далеко за полночь. Я слышу, как, вернувшись, она спотыкается, натыкается на мебель, сбрасывает обувь в гостиной, тащится на кухню поесть и выпить воды. Мы больше никогда ничего не делаем вместе. Наши «вечера для двоих» канули в прошлое. О чем нам вообще разговаривать? Отношения – или, точнее, их отсутствие – превратились в проблему, которую ни один из нас не хочет решать. Мы оба знаем, что рано или поздно случится взрыв, но ни одному не хочется вскрывать нарыв первым. Это стало бы слишком большой травмой.
И я готов взять на себя за это ответственность. Был ли у нас с Хелен вообще шанс, когда в моей жизни была Стефани? Нет. Но я правда думаю, что и Хелен изменилась. И я сомневаюсь, что сегодняшняя Хелен вышла бы замуж за того Джейми, которым я стал: мы слишком разные люди и слишком разного хотим. Даже проведя вместе двадцать лет, люди меняются. Но в одном мы едины – и это любовь, какую мы испытываем к нашему сыну. И это – главное, что удерживает нас вместе. Да, то самое старое клише.
Я часто задаюсь вопросом, насколько иной была бы моя жизнь, будь я в прошлом храбрее. Если бы я ушел от Хелен и был бы честен со Стефани – и с самим собой – в своих чувствах. Да, это было бы болезненно для нас, но мы все смогли бы найти для себя что-то новое. Так, как сейчас, жить нельзя. Сейчас мы оба несчастны, и каждый только и ждет, чтобы другой положил за него этому конец.
Написание сопроводительного текста оборачивается для меня сущим кошмаром. Особенно если учесть, что мне нужно эффектно проанализировать собственное произведение. Я – не писатель, а художник. Если бы я умел обращаться со словами, то не рисовал бы. Я осмысляю мир посредством образов. Я далеко не в восторге, что придется писать манифест к портрету – и это еще преуменьшение.
Портрет я закончил и им доволен. Я беспокоился, когда его начинал, нервно и долго смотрел на холст, прежде чем наложить первый слой краски, бледно-серого тона, который составит фон. По мере того как краски ложились на холст, портрет начал обретать форму. Довольно долго я, как всегда, думал, мол, получилось дерьмово. Портреты обычно скверно выглядят, пока не начинаешь добавлять мелкие детали. Полезно убрать незаконченную работу на неделю-другую, а потом взглянуть свежим взглядом. Мне хотелось добавить много богатой текстуры и многослойность – как у человека на моем полотне. Портреты гораздо интереснее, когда затягивают людей вглядеться поближе – искать деталей под поверхностью. Я использовал щетку и мастихин, придавая краске текстуру, сдвигая красочный слой на отдельных частях лица пальцами – придавая ему жизни. Мне хотелось, чтобы в нем было нечто личностное, а для этого необходимо войти в контакт: трогать холст, ласкать его.
Портрет я начал только в разгар летних каникул. Мне нужно было выделить на него время, чтобы меня никто не отвлекал, поэтому я запрещал себе даже думать о нем, пока надо было преподавать. Не поймите меня превратно, я не из тех «художников», которым нужно «быть в зоне вдохновения», чтобы «творить», – когда надо сделать работу, я ее делаю. Но мне действительно необходимо, чтобы меня никто не отвлекал, ничто не торопило. Я прикинул, в какие дни у меня есть определенное количество времени для себя: обычно, когда Хелен уезжала с Себом на ночь к родителям или когда ходила встречаться со своими подругами с детьми. В доме должно быть тихо, только тогда я могу пойти в студию (то есть в гараж) и начать работать.
