Есть такое широко распространенное представление, что нацистские преступники несут личную ответственность за свои деяния в том смысле, что они были совершенно свободны в своем выборе. Поэтому их преступления следует вменять в вину им лично. Но они с этим не согласны. Потому что это не так. Они были захвачены мощным движением. Не только члены НСДАП или эсэсовцы – вообще немцы в то время. Весь народ был охвачен мощным движением, и отдельные люди не могли ему сопротивляться, в большинстве своем не могли. Сопротивляться могли только те, у которых была опора где-то еще. Они могли, а другие нет.
Откуда исходит это движение? От Бога. Откуда же еще? Может ли оно исходить откуда-то еще? Все остальные представления просто абсурдны. Конечно, оно исходит от Бога. Но Бог здесь – это только шифр. Оно исходит от той силы, которая управляет всем.
Эта сила не добра. Она могущественна, но не добра в нашем понимании. Эти движения – божественные движения. Только признав это, можно увидеть, что преступник тоже находится на службе у этой другой силы.
Я не ставил здесь эту силу. Но ее можно было поставить. Дело в том, что сначала дед смотрел туда, на эту другую силу, во власти которой он был. Дело в том, что преступники – тоже жертвы, самые несчастные из жертв. В конечном итоге им приходится тяжелее всего.
Только когда дед получает признание как человек и внук говорит ему как своему деду: «Дорогой дедушка», тот чувствует себя человеком и может вести себя по-человечески.
Здесь это было не так легко. Дед не смотрел на жертв. Поэтому я вмешался.
Было ясно, что его сына, который не двигался, тянуло к жертвам вместо его отца. Потому что агрессоров, кому или чему бы они ни служили, тянет к их жертвам. Только придя туда, они находят свой покой. Но дед не мог к ним пойти. Почему? Потому что сын делал это за него.
Заместителю отца: Только когда ты сказал отцу: «Я делаю это за тебя» – это был еще один решающий момент, – он опустился к жертвам. Только тогда ты смог встать, свободно повернуться к сыну и обнять его.
Душа велика. И широка. И готова. Но душа нам не принадлежит. Странно представлять себе, что мы обладаем душой. Мы находимся в ней. Мы принимаем в ней участие. Она позволяет нам в чем-то участвовать.
По действию души мы видим, что она собирает различное воедино. В большей душе свое правильное место занимают те вещи, которые на поверхностном уровне кажутся нам противоположными. Когда мы позволяем душе нами руководить, мы переживаем тот опыт, что отвергаемое нами, неправильное, на наш взгляд, или пугающее нас, соединяется во что-то, где одно невозможно без другого, и, если мы впускаем это в себя, оно расширяет нас.
Что препятствует движению души? Во-первых, наши желания. Во-вторых, наш страх. Чем хотеть или бояться, мы могли бы позволить душе руководить нами и вести нас к чему-то неизвестному. Когда у нас это получается и мы вверяем себя ей, мы узнаем, что ее дары больше наших желаний и находятся за пределами наших страхов.
Есть еще кое-что, что препятствует движению души, – это наша судьба. Волей судьбы мы часто оказываемся в путах переплетений, вовлеченными во множество связей, которые оказывают на нас влияние, а мы даже не знаем, откуда оно идет. Эти связи сдерживают наше развитие. Но когда мы доверяемся душе, когда мы доверяем глубинам души, она помогает нам вырасти из этих судеб.
Судьба крепко держит многих в своей власти. Но не потому, что она против них, а потому, что они ее хотят. Почему кто-то может хотеть тяжелой судьбы? Некоторые люди, покоряясь своей судьбе, чувствуют в этом свое величие. А еще они чувствуют себя невинными. Чтобы изменить судьбу, им пришлось бы ее перерасти. Как правило, это означает оставить позади то, на что они полагались раньше, и довериться чему-то новому.
Если судьбу получается изменить, приходит кое-что еще. Когда что-то удается, многие воспринимают это как милость. Однажды я сформулировал это в истории.
Однажды ученик задал учителю вопрос: «Скажи мне, что такое свобода?»
«Какая свобода? – спросил его учитель.
Первая свобода – это глупость. Она подобна коню, который с громким ржанием сбрасывает своего наездника. Но лишь тем крепче тот будет потом его держать.
Вторая свобода – это раскаяние. Оно подобно рулевому, который после кораблекрушения не садится в спасательную шлюпку, а остается на обломках.
Третья свобода – это осознание. Оно приходит после глупости и после раскаяния. Оно подобно былинке, которая качается под ветром, но все же стоит, поскольку уступает там, где слаба».
Ученик спросил: «И это все?»