Она показывает на север, туда, где горы выше:
– Летали туда?
Он качает головой:
– Что мне там делать?
Дом Джеральдины стоит на середине крутого холма. Быть дома к полуночи, говорит хозяйка, никаких гостей, никакой выпивки в доме. В комнате Мэриен окно обрамляет угасающие сумерки, полосу темно-синего океана в щели между домами. Ей тревожно, она садится на кровать, встает, подходит к окну, опять садится. Стук в дверь. Она открывает. Джеральдина протягивает ей сложенную ночную рубашку:
– Я заметила, у тебя нет багажа. Подумала, может пригодится, в чем спать.
Жест прост, но Мэриен не привыкла, чтобы за ней ухаживали.
– Спасибо. – Она прижимает ночную рубашку к груди.
Голос выдает ее, он дрожит.
– Сущий пустяк.
Джеральдина моложе, чем ожидала Мэриен, почти с такими же светлыми волосами и веснушками, как она сама, но мягкая, с полной грудью.
– Ты в порядке?
Одно мгновение Мэриен хочется рассказать ей все, выложить историю родителей, дяди, Баркли Маккуина, Гольца. Она бы рассказала, что ей всего шестнадцать и она сама прилетела сюда из Монтаны, а завтра полетит к океану, только посмотреть, увидеть что-нибудь. А Джеральдина скажет, что хотела бы быть вполовину такой смелой.
Но вместо этого Мэриен отвечает, что она в норме и не думала оставаться на ночь. Неприятности с двигателем, больше ничего.
Утром она заправляет аэроплан, поднимается и кружит над аэродромом, чтобы собраться с духом. Затем летит над гаванью, проливом, над островом Ванкувер и наконец – наконец – над океаном. Ветер выводит на воде изысканный узор, напоминающий льняное плетение, покрытое тенями облаков. Отлетев далеко от берега, она хочет дальше, хотя горизонт будет только удаляться, но она знает: нужно возвращаться и вынести то, что суждено. По крайней мере, видела океан, говорит она себе. На обратном пути Мэриен сворачивает над бухтой в сторону гор, убеждая себя, что просто такой каприз, хотя больше похоже на риск. В оконечности бухты река, стиснутая бледным песком, бурная, молочная от вешних вод. Она летит по реке на север. Таких суровых гор она еще не видела. Все ее записи в графе «Пункт назначения» – мелочь по сравнению с невероятной огромностью планеты, но сейчас – сейчас – настоящий полет в горах. Надо разворачиваться, лететь обратно в Монтану, однако, испытывая возможности двигателя, натянув кашне на рот и нос, она поднимается выше. Двенадцать тысяч футов. Она перелетает заснеженный перевал и попадает в высокую чашу. Ее окружают скалы и синий лед. Ледяной покров внизу пошел трещинами. Самая широкая, наверное, способна проглотить аэроплан целиком. Где-то снег провалился, под ним чернота.
Двигатель недовольно фыркает.
Она кружит, чтобы набрать высоту и вылететь, но аэроплан вялый, тяжелый. Она пытается отрегулировать состав смеси, но двигатель сопротивляется, работает с перебоями. Сердце ее тоже работает с перебоями. Конечности цепенеют. Под мышками колет.
Она кружит, кружит. Холодный ветер на лице сильный, острый, как осколки стекла. Руки отяжелели, ногами она с трудом жмет педали руля направления. Ее никто никогда не найдет. Никто даже не будет знать, где искать. Чернота на дне расщелины хочет поглотить ее. Снег хочет укутать своим саваном. Но, с другой стороны, никто и не узнает, какая она идиотка, что отправилась в горы. Она не отдаст им свое переломанное тело, не оставит зубы, вдавленные в приборную доску аэроплана. Баркли останется лишь ломать голову. И в его голове представления о ней будут продолжать жить тысячью воображаемых жизней в тысяче разных мест. Он не сможет занести ее в прошлое, в ряды мертвых. Перебои в работе двигателя пугают не на шутку; аэроплан ныряет вниз, будто пьяный.
Джейми никогда не узнает, какую одинокую, бесполезную смерть она себе придумала.
Мысль о Джейми бьет ее, как рука, дающая пощечину. В голове проясняется. Нет. Нет, она не оставит его одного в мире, не станет наказывать за летнее бегство, исчезнув навсегда. Желая влить движение в свинцовые руки и ноги, вжимаясь в собственное тело, как будто поднимая большой вес, она тянет ручку от себя и ныряет параллельно кривой линии чаши. Едва не коснувшись льда, тянет ручку на себя. «Стирман» скрежещет и плюется, Мэриен еле-еле уходит за противоположный хребет.
Она идет вниз, лицо и руки оттаивают. Ее заполняет неподдельный ужас. Она так дрожит, что аэроплан трясет. Сворачивает на юг.
Пилоты в Миссуле вздыхают с облегчением, им интересно, куда она летала.
– До Ванкувера и обратно, – одеревенев, говорит она им.
Заночевать пришлось в аэроплане на поле.
– Все хорошо? – спрашивает один, озадаченный ее медлительностью.
– Все нормально.
Почему Голец не рассказал ей про черноту, живущую в глубинах льда?
– Маккуина было впору вязать, – разводит руками другой. – Метался тут все утро, смотрел на небо, как будто хотел подняться и стащить всю эту дребедень вниз.
Она дома всего час, как появляется Баркли, Сэдлер привозит его на длинном черном «Пирс-эрроу». Уоллес в дверях мямлит, что ему, дескать, угодно.
– Мэриен, на пару слов.
Мэриен слушает, стоя на лестнице.
