Пол в ванной выложен белой восьмиугольной плиткой. Ванна на львиных лапах, раковина, унитаз с цепочкой. В зеркале Мэриен видит задубевшее, перепачканное лицо уличного мальчишки – чисто только там, где были очки, – волосы приплюснуты к голове, будто купальная шапочка. «Помыться». Она смотрит на ванну. Может, принять ванну? Или это покажется странным? Или покажется странным не принять? Теперь она чувствует на руках запах смазки и топлива. Их, несомненно, ждет постель. Как избежать залета? Он, конечно же, все продумал – он не может хотеть ребенка.
Мэриен поворачивает кран с горячей водой, под шум писает. Когда воды набирается на несколько дюймов, заходит в ванну и плещется, как птица в луже, пытаясь унять сердце. Сует голову под кран и, как может, моется маленьким кусочком мыла, лежащим возле раковины. У нее ощущение, что она готовится к ритуалу, к жертвоприношению. Выйдя из ванной, мнется, закутывается в полотенце, раздумывает, затем опять надевает грязный летный костюм, кроме носков и ботинок, их она берет в руки.
Баркли сидит на краю кровати, но, когда она подходит ближе, встает и, не удостоив ее взглядом, идет в ванную. Мэриен смущенно стоит в центре комнаты, слушая, как он писает. Идет к окну и смотрит в щель между занавесками, держа ботинки перед собой, как старушка сумку. Хочет поднять окно, впустить воздуха, но чувствует, что не может. Свет за окном посерел, на улице тихо. В раковине бежит вода, плеск. Мимо грохочет черный «Форд». Вода с волос капает за воротник.
Шаги Баркли позади. Грудью он прижимается к ее спине, заводит руку, берет у нее ботинки, бросает их, расстегивает ей брюки, сбрасывает, разворачивает ее. Дрожащими пальцами расстегивает ей рубашку. Так стремительно оказавшись раздетой, она одной рукой прикрывает грудь, но он отводит ее руку и стягивает трусики. Отступает и рассматривает ее. Бешеный интерес придает ему что-то презрительное. «Ты кто?» Она не та девочка, которой была у мисс Долли. В тех дурацких чужих тряпках она чувствовала себя более раздетой, чем сейчас.
Странно лежать на кровати голой, когда он еще полностью одет. На внутренней стороне ног она чувствует грубую шерсть его брюк, пряжка ремня царапает живот, пуговицы рубашки впиваются в грудь. Она пытается их расстегнуть, но он отпихивает ее руку. Похоже, хочет ее неподвижности. Когда она гладит его шею или спину, он вроде даже вздрагивает, и она кладет руки на кровать, пока он не берет одну, чтобы та сдавила его через брюки. Он вводит палец, как и тогда, но, когда она в ответ начинает двигаться, недовольно смотрит и другой рукой прижимает ей живот: лежи тихо. Ей хочется спросить, как они предотвратят беременность, но мешает неистовость на его лице. Наконец одним движением, как куколка бабочки, он сбрасывает с себя одежду. На его теле почти нет волос, кроме темных гнезд под мышками и у чресел. Когда он встает взять что-то из кармана пиджака, его член отстает от тела, как шкворень.
С облегчением она видит презерватив. Девочки мисс Долли рассказывали ей, что самое трудное с презервативами – это заставить кого-нибудь их надеть. Девочки предпочитали противозачаточные кольца, но говорили, их трудно достать. Баркли залезает на кровать и распихивает ей ноги коленом. Секунду медлит, смотрит ей в глаза, давая последнюю возможность передумать. Первое ощущение – слаженность: мышцы ее паха поглощают натяжение его плоти, та куда больше, чем у Калеба, ее внутренняя архитектура меняется. Ощущение от него темное, далекое, голос из подземного города, и все же, когда он движется, она чувствует собранность, темп, как будто они делают срочное, необходимое дело, как будто на кону стоит что-то важное.
Возможно, она знала, какими будут последствия ее переворота на аэроплане.
– Ты в порядке? – спрашивает он.
– Да.
– Больно?
– Немножко.
– Ты ведь не занималась этим раньше?
– Нет.
Баркли пристально смотрит на нее. Она не может понять, верит он ей или нет. Вдруг он резко выскакивает, переворачивает ее так, что лицо вдавливается в подушки, и бесцеремонно вталкивается сзади. Через минуту переворачивается и сажает ее на себя. Затем опять прижимает спиной к кровати, задрав колени на плечи.
Прилаживая ее конечности то так, то эдак, Баркли излучает раздраженное недовольство, и она берет на себя роль испуганного, молчаливого наблюдателя. Чего он от нее хочет? Он, похоже, сам толком не знает. Интересно, думает Мэриен, он всегда так, все его девочки чувствуют себя куклами в руках нетерпеливого, маленького тирана?
Он, не унимаясь, вертит ее, озадаченный ее телом, как будто оно ключ к желаемому, но не само желаемое. К удивлению, ее увлекают механические манипуляции, но, пока он прилаживает ей руки, у него ослабляется эрекция, о такой возможности она даже не подумала. Поместив ее руки над головой и крепко прижав их к матрасу, словно велев им оставаться на месте, он пытается совладать с размягчившейся плотью.
– Черт, – говорит Баркли, откатываясь.
Согнувшись на краю кровати, натирает.
– Я сделала что-то не так? – спрашивает Мэриен.
Рука останавливается.
