— Сяпа? — Бяка поежился от зависти и медленно сполз с Енота. — Да Сяпа самый что ни на есть распоследний простофиля. Представляешь, он нашел для моей новой хижинки чудесное место, целый день помогал мне строить дом и ничего не потребовал взамен.
Бяка подошел поближе к гамачку, натянутому меж двух молодых дубков, и осторожно потрогал его лапой — вдруг это ловушка? Он не доверял Асю, как не доверял никому.
— Так ты говоришь, это постель для Сяпки? — переспросил Бяка.
— Для него, для него, — закивал головой Ась. — Она нажываетшя «гамачок». Ты тут подожди, пока я шхожу в дом жа ношками. Раз уж пришел, то хоть ношки вожьми. — И Ась вперевалку засеменил к домику.
Бяка огляделся и стал быстро отвязывать гамачок. Но тут вернулся Ась с носками. Бяка отскочил в сторону.
— Знаешь, Бяка, вот что я подумал. Ешли тебе гамачок понравился, вожьми его себе, Сяпе я еще что-нибудь швяжу.
— Вот еще! — заупрямился Бяка. — Нужен мне Сяпкин гамачок!
— Да ладно, вожьми, не обижай штарика, — уговаривал Ась.
Но Бяка ни за что не хотел признаваться в том, что ему очень хочется иметь такую же славную постельку:
— Нет, я ухожу. Отдай эту паутинку своему любимчику Сяпе. Эй, Енот, пошли домой.
Ась досадливо махнул лапой и сел на скамейку в тень.
— Правильно! Не бери! Пушть Сяпа вожьмет, а ты ни за что не бери! — строго велел он.
Бяка выдержал паузу и заявил:
— А вот теперь я заберу и твои носки, и твой противный гамак, хоть он мне совсем и не нужен, потому что не люблю, когда мне указывают, что следует делать, а что нет. Я — свободный кыш. Пока, Ась. На старости лет ты стал очень упрямым и навязчивым кышем.
Забрав Асевы изделия, он залез на Енота, который пригнул шею к земле в ожидании друга, и громко присвистнул. Через минуту всадника уже не было видно за деревьями. Старый кыш удовлетворенно потер лапы и сказал:
— Эй, Прух, дружище, выходи. Предштавь шебе: этот негодник Бяка уверен, что обманул штарого Ашя. Он решил, что хитрее всех. Но я давно уже подобрал к нему ключик. Весь шекрет в том, что есть такие Бяки, которых, чтобы заштавить идти налево, надо подтолкнуть направо. В этом вешь фокус!
Хнусь брел по западному склону холма с корзинкой на спине. В ней лежали сосновые иголки на растопку. На песчаном склоне росло так много сосен, что их сухой хвоей была устлана вся земля. Огибая вересковые кусты, Хнусь думал о солнышке, диких пчелах, любящих цветущий вереск, жаворонках в синем небе и о себе. Лучше всего думалось о том, как легко и беззаботно жилось ему в Большой Тени кышонком. Как любили и баловали его родители. Как три года назад он вытаял здесь, на холме. Как его нашел и приветил Ась. Эти воспоминания были сладкими и приятными. Правда, он немного скупал по близким, но никогда не покинул бы свой дом в Маленькой Тени, потому что привязался к нему душой. И конечно, к кышам, живущим здесь.
На холме Хнусю было удивительно спокойно. Он всегда был трусишкой: боялся змей, камышового кота, сов, лисиц и хорьков. А сюда никто голодный не забредал: каменная гряда преграждала путь всем хищникам. Вороны не в счет, потому что Ась научил Хнуся прятаться от них. А Сяпа изобрел «гремелку», хорошо отпугивающую хищных птиц, и уже трудился над новым изобретением — колючим бронежилетом, в который вплетались терновые и ежевичные иглы по образцу ежовой шкурки, что было явно не по вкусу черным забиякам.
Хнусь нагнулся за очередной сосновой иголкой, но обо что- то вдруг споткнулся. И растянулся во всю длину, уткнувшись мордочкой в бурую колючую подстилку. Иголки высыпатись из корзины. Он не торопясь встал, собрал их и хотел было посмотреть, обо что споткнулся, но вдруг услышал старинную кышью песенку. Кто-то под стрекот сверчка тихонько напеват «Марш бесшабашного кыша»:
