— Вроде как что-то щекотится во мне. Может, блохи завелись? Блохи — это плохо. Это от грязи. Но я ведь очень чистый! А если не блохи, тогда что? Будто что-то в затылке свербит и в ухо нашептывает: «Овраг — твой враг. Иди и зарывай Енотовы канавы. Желудь — ничто. Дерево — совершенство. Каждый кыш должен хоть раз превратить ничто в совершенство. Надо, чтобы из желудей выросли дубки и укрепили почву корнями». — Бяка изо всех сил зачесался и вскрикнул не своим голосом: — Эй, ты, Шептун, не зли меня! Я не хочу закапывать желуди! Я сам по себе!
Хнусь, испугавшись за Бякин рассудок, выскочил из брусничных кустов:
— Бяка, здравствуй, у тебя все в порядке? Как ты себя чувствуешь?
Бяка вскочил и побежал в дом, не глядя на Хнуся, будто того здесь и не было. Через минуту он показался на пороге, зажав под мышкой копалку, а в каждой лапе по крупному желудю. Вид у него был решительный и одновременно растерянный. Он сердито протопал мимо Хнуся и исчез за вересковыми кустами. Хнусь весь день следил за Бякой, а вечером побежал за советом к Асю.
— Ась, Ась, — пытаясь растолкать дремавшего в тенечке старого кыша, шептал он, — уже спишь, что ли?
— Никто не шпит, — ответил Ась, с трудом продирая глаза.
— Извини, что беспокою, но с Бякой что-то неладное.
— Ну што там опять натворил наш Бяка? — позевывая, спросил Ась.
— Ась, он дубки сажает! Там, на южном склоне. Сначала, как землеройка, заравнивал Енотовы ямы. Потом желуди закапывал. Потом притаптывал и поливал. Потом выволок из «Моей Радости» Енота и отругал его. Енот, как и я, ничего не понял. Потом вернулся в «Теплое Местечко» и стал играть сам с собой в капельки и бульки на добрые дела. А ведь в эту сложную игру только Сяпа с Белой Жилеткой умеют играть.
— Ну и как, получалошь? — поинтересовался Ась.
— Как сказать. Когда я уходил, он сам себе проиграл уже двадцать девять капелек, а выиграл только пять бульков. В общем, он сегодня какой-то не такой.
— Ты, Хнушь, очень добрый малыш. Я тут ромашки нашушил и мяты. Ты уж вожьми, не побрежгуй. Чай иж них отменный. А о Бяке не бешпокойшя. Ничего ш ним не шлучитшя. Но на вшякий шлучай я шегодня вечером к нему жагляну. проведаю. У меня к нему тоже ешть дело.
И Хнусь сразу успокоился. Раз Ась говорит, что все нормально, так оно и есть. И пошел домой делить с Тукой сосновые иголки.
Тем ранним летним утром Сяпа проснулся от странного жужжания: полосатая пчела билась о слюдяное окошко, требуя свободы.
«Пчелы никогда не прилетают просто так, им нужна сладкая вкуснятинка. А у нас с Бибо нет ни крошки. Что же понадобилось в нашей хижинке этой глупышке?» — с удивлением подумал Сяпа, приоткрыв один глаз. Глаз оглядел спаленку и, не приметив ничего интересного, опять закрылся: дрёме жужжание не помеха. Сунь голову под подушку и спи себе дальше.
Но не тут-то было. В Сяпином животе противно забурчало: громко и сварливо. Живот сердился, он просил пищи. Тут-то Сяпа и вспомнил о припрятанной им накануне мисочке чмоки. Кыш откинул одеяло и устремился на кухню. Пчела последовала за ним.
Кухня сияла чистотой. Это означало, что Бибо давно встал. Сяпа открыл погребец, куда вечером поставил чмоку, но чмоки в нем не оказалось. Кыший живот продолжал урчать. «Куда же Бибо спрятал мою чмоку?» — удивился Сяпа. Он решил узнать это из первых лап, у Бибо, и заглянул в его спаленку. Никого, топчан аккуратно застелен. «Вряд ли Бибо ушел надолго», — подумал Сяпа и, чтобы обмануть голод, принялся за дела: выпустил на волю пчелу, сделал легкую зарядку, надел шерстяные носки, бежевый жилет и любимую панаму. В это самое время хлопнула входная дверь, и в кухню вошел свежеумытый веселый Бибо. Сяпа бросился ему навстречу:
— Бибо, где моя чмока?
Тот смутился:
— Извини, я ее только что съел.
Сяпа на секунду потерял дар речи. От негодования он хватал ртом воздух, не издавая ни звука, как головастик в пересохшей луже.
— Бибо, — наконец выдохнул он, — ты — самый прожорливый кыш на свете. Я приберег на утро чуть-чуть чмоки, а ты, как ненасытный термит, сожрал ее.
Бибо стало стыдно. Он почесал лапой нос и попытался оправдаться:
— Понимаешь, Сяпа, чтоб не мыть посуду, я ее вылизал. Да, к донышку твоей плошки присохло чуть-чуть чмоки. но я был уверен, что ты никогда не вспомнишь про это «чуть-чуть».
Сяпа посмотрел печальными голодными глазами на сытого, румяного Бибо и обиженно сказал:
— Разве твой ненасытный аппетит — уважительная причина, Бибо? По-моему, нет. Ты набил брюхо моей чмокой. не подумав о том, что я останусь голодным. Это очень гадко. Отныне я с тобой в ссоре, так и знай! — И Сяпа выскочил на улицу.
Через секунду во дворе раздался грохот. Бибо стрелой вылетел из дома и увидел Сяпу, неподвижно лежащего посреди двора. Его лапы торчали вверх, а глаза были широко открыты.
