Хнусь спрятался за брусничным кустом и раздвинул веточки. Перед «Теплым Местечком», спрятанным в корнях красноствольной сосны, в подвешенном между двумя сосенками-двухлетками гамачке лежал Бяка. Хнусь замер в удивлении. Глядя в небо и медленно покачиваясь, Большой Кыш старательно выводил куплет за куплетом, пока не допел песенку до конца. Это занятие давалось Бяке с трудом. Закончив петь, кыш перевернулся на живот, растопырив лапы, как крылья, и просунув мордочку между переплетениями гамака. Он грел спину на солнце и выговаривал сверчку:
— Эй, Сверчок, ты не знаешь, отчего кышам-одиночкам вдруг становится тоскливо? Отчего они бродят задумчиво по лесу, как сонные медведи, едят что ни попадя? Отчего они потом становятся плохими? Может, стать хорошими им мешает Закон, ВЕЛИКОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ или кто-то большой и голодный? Про меня говорят: «Если все идет хорошо, значит, Бяка еще не проснулся». Обидно, Сверчок. И уже не хочется быть хорошим.
Бяка вылез из гамачка и заспешил к дому. Хнусь услышал, как он заплюхал в умывальном тазу. Причесавшись, сменив носки и завернувшись в связанный Асем плед, Бяка в задумчивости запетлял между вересковыми кустами, бурча себе под нос:
— Снаружи я — жесткая ракушка, а внутри — нежный моллюск. Я — одинокое, самоценное существо. И мне не нужен никто, чтобы вырастить в себе перламутровую жемчужину.
Потом он опять подрулил к гамачку.
— Не постель, а желудевая лепешка с медом, — пожаловался кыш, — так и заманивает.
Он заложил еще один круг и, не устояв перед соблазном, опять бросился в гамак. Блаженно улыбаясь, руля хвостом, кыш начал тихо раскачиваться. Некоторое время его мордочка не выражала ничего, кроме удовольствия. Потом он весь как- то встрепенулся, напрягся и назидательно произнес:
— Енот — балбес и дурья башка. Всю поляну около «Моей Радости» раскопал. Теперь почва поедет, образуется овраг. А овраг — это такая дрянь! Просто бедствие! За лето и осень овраг съест весь холм. Надо что-то делать, — Бяка огляделся. — Сверчок, а Сверчок, ты где? Дрыхнешь, музыкант? — Бяка встал с гамачка и потянулся. — На чем мы остановились? Овраг съест холм? Хм… Ну и что из того? На здоровье. Пусть ест!
Хнусь с любопытством следил за сменой Бякиного настроения. Бяка разительно менялся, ложась в гамак и покидая его.
Во-первых, он раньше не умел петь. Не умел и не хотел уметь. Он считал, что музыка для самых непутевых, которые, кроме «нытья и воя», больше ничего не умеют, а в гамачке пел!
Во-вторых, лежа в плетеной постельке, Бяка заботился об общем благе.
В-третьих, он сдружился со сверчком и тот спокойно спал у него под носом. Прежде Бяка посадил бы его в скорлупку от каштана и пустил по ручью незнамо куда. Нет, что-то тут было не так. Не иначе, Большой Кыш перегрелся на солнце.
В этот момент Бяка опять прыгнул в гамак и перевернулся в нем, как лепешка на сковородке. Подергивания Бякиного хвоста вывели гамачок из равновесия, и тот, раскачиваясь, замелькал между сосенками. Бяка не переставал рассуждать:
