Кроха набрал со стола полон клюв разных вкусностей и взмыл к потолку. Он решил больше не спорить с Бякой. Но на высоте пяти хвостов воронья натура взяла верх, и он презрительно прокаркал:
— Одиночка Бр-ряка! У тебя что, нет сер-рдца? Бр-росаешь р-родню на р-р-растер-рзание Фар-рмакоку, пр-р-редатель?
И на голову Бяке посыпались вареники и ляпушки.
Этого Бяка вынести не мог. Он выгнал Кроху, наорал на вылезшего невесть откуда сонного Енота и заперся в мастерской. Там Большой Кыш в праведном гневе сел на сырой, еще не обожженный чайник и сплющил его до неузнаваемости. Дело довершила некстати появившаяся в окне плутоватая рожица Люли.
— Бяка, а Бяка, — с ходу выпалил он, — я краем уха слышал, что ты хороший и благородный. Ась сказал, что ты идешь спасать кышей из Большой Тени. А я считаю, что это вранье! Как обстоит дело на самом деле?
— Чего тебе тут надо, заноза? — прорычал Бяка.
— Я насчет Большой Тени. Ты идешь или не идешь?
Бяка размахнулся и метнул в Люлю испорченный чайник.
Частенько благодаря случаю рождаются уникальные новаторские произведения. Оттиск Люли на сырой глине, позже старательно обожженный Сяпой, вошел в историю кышьего изобразительного искусства под названием «Кислая мордашка» и имел повсеместно шумный успех.
Сяпа заглянул в подземный ход, оттуда на него пахнуло сыростью и чем-то прелым. Кыш собрался с духом, покрутил хвостом на счастье и шагнул в темноту. Родной и знакомый мир Маленькой Тени остался позади. Впереди была пугающая неизвестность.
Вначале ход был пологим. Но вскоре он круто нырнул вниз, и скудный свет, шедший снаружи, совсем пропал. Путешественник снял панаму, ощупью достал дремавшего под ней Светляка и посадил малыша себе на плечо. Стало светлее. Подтянув гульсии, Сяпа бодро зашагал вперед, стараясь не отвлекаться на червяков, снующих туда-сюда, неожиданно выскакивающих снизу прямо под лапы, образуя маленькие земляные пирамидки, о которые Сяпа то и дело спотыкался.
Вдруг кыш почувствовал рядом чье-то присутствие, червяки были не в счет. Он поправил вязаный бронежилет, утыканный иглами боярышника и ежевики, и вынул из кармашка свисток, сделанный из липового сучка, — подземные жители привыкли к тишине, и неожиданный резкий свист мог отпугнуть незнакомца. Вооружившись таким образом, кыш почувствовал себя увереннее и прислушался. В этом месте ход резко поворачивал влево, малыш мог только догадываться, кто прячется за земляным выступом. Крадучись Сяпа подобрался к повороту. Впереди хрустнуло. Стало быть, зверь тоже готовил какой-то маневр. Не в силах ждать, Сяпа кинулся за угол, надеясь нанести удар первым, и лоб в лоб столкнулся с огромной мышью. Раздался глухой стук, и два бойца повалились в разные стороны на мягкую влажную землю. Мышь вскочила первой. Сяпа увидел испуганные черные глазки и розовый, как августовская клюковка, нос. Только тут Сяпа догадался дунуть в заранее приготовленный свисток. Жаль только, что он забыл вынуть предохранительную затычку. Вместо сильного свиста раздалось страшное змеиное шипение, которое, к слову сказать, на мышь произвело гораздо большее впечатление, чем само столкновение. Грызун развернулся в прыжке, хлестнул Сяпу похолодевшим от страха хвостиком и бросился наутек. Только Сяпа его и видел.
— Мышь! Надо же, это была всего-навсего мышь, — рассердился маленький философ, потирая шишку на лбу, — а страху я натерпелся, как от громадного хоря.
Чтобы успокоиться и отбросить остатки страха, Сяпа начал сочинять для мыши ругательные стихи. Он шагал вперед, бубня себе под нос едкие словечки, и испуг проходил, а дорога не казалась такой опасной:
