Мамчур, не дождавшись положительного ответа на свое деловое предложение насчет корчмы, напротив, облокотился на локоть и задал бестактный вопрос: одобряют ли хозяева Аникеева его пристальный интерес к персоне Лядова? И еще: по своему ли свободному выбору Александр Николаевич занялся этим миллиардером или кто-то вовремя подсуетился, подсказал, обратил его неподкупное внимание на эту одиозную фигуру?
– Не отказался бы от должности моего зама, Коля, не задавал бы таких умных вопросов, – усмехнулся в ответ Аникеев. Затем посерьезнел, вдался в некоторые подробности:
– Видишь ли, Микола, заниматься типами вроде Лядова входит в мои прямые обязанности. Он у меня не первый, не последний и не единственный…
– Шо не первый, верю, Санек. Первым у тэбэ був гражданин Харченко со своей злосчастной «вiльвой»… Шо не последний, то дай, как говорится, Бог. А вот, что не единственный, извиняй, пан сыщик, усомнюсь. Таких богатеев на земле – раз, два и обчелся. Потому и задал умный вопрос.
На мгновение все выпитое иберийское бросилось Аникееву в голову. Но пока он мешкал, выбирая подходящий modus operandi[45], иберийское отхлынуло, извилины прочистились, мозг расслабился, интеллект напрягся. Аникеев не без удивления понял: что́ бы он ни сказал сейчас Мамчуру, правды он не скажет. Не потому что не хочет, а потому что не знает ее. Ведь могло быть и так, что его выбрали именно потому, что были уверены, – мимо Лядова такой человек, как Аникеев, не пройдет, обязательно зацепится, западет, въестся. Вот какое озарение посетило отставного майора. С одной стороны приятно, что посетило, с другой, возникают претензии по части времени, места и сути. В самом деле, обидно: одних озаряет каким-нибудь «Естудеем», других Периодической Таблицей Элементов, третьих соусом «бешамель», а его, поди ж ты чем, – собственной наивностью, – если выражаться деликатно, щадя издерганную нервную систему бывшего мента, нынешнего частного сыщика.
– Вот видишь, – заключил Мамчур молчание приятеля общим выводом. – Как же я могу тебе что-то в этом деле советовать? Могу только прикинуть возможные варианты. Первый: ты притворяешься шлангом и продолжаешь гнуть свою линию, – копать под Лядова неутомимым экскаватором. Второй: бросаешь все к ядреной бабушке и переезжаешь в Харьков. Третий: начинаешь копать в обе стороны. Третий, ясен корень, самый опасный, но зато и самый многообещающий…
Аникеев сунул, было, руку в несуществующий карман туники за изъятыми на входе анахроничными сигаретами, мысленно обматерил древних доверчивое отношение к предупреждениям Минздрава, упрямо сощурился, словно от табачного дыма:
– А какой вариант выбрал бы ты на моем месте, Николай?
– Я уже выбрал. На своем, Александр…
Пентхауз – это не только пикантный журнал с голыми красотками и высокой рекламой; не только образ жизни замечательных и фотогеничных, но и шикарные апартаменты на крыше какого-нибудь отеля, введенные в моду знаменитым Карлсоном из Стокгольма, – основоположником плейбоизма в его современной бесшабашной разновидности.
Марк Германович Милькин или, проще выражаясь, Марафет не был ни замечательным, ни фотогеничным, ни даже плейбоем, но жил, как ни странно, именно в пентхаузе на крыше двадцатипятиэтажного отеля «Тритон», и все остальное у него было. И деньги у него были, и роскошные автомобили, и дорогие, интеллектуально подкованные, сексуально продвинутые проститутки, и даже любящая семья, прозябающая без своего благонервного где-то в американской глуши, то ли в Ошкоше, то ли в Денвере, и, главное, поводов для беспокойства хватало. Этакий вечный праздник суеты, скользящий по касательной сознания. Таинственное возникновение запутанных ситуаций, в которые не хочется, но приходится вникать. Внутренний протест со временем вылился в душевное хобби, в сочинение стишат в лирически-маразматическом духе, одним словом, в романтику. Сочинял Марафет, вопреки ожиданиям, не под гитару, а под добрую понюшку кокаина, знатный косячок ядреной анаши или ложечку-другую нежнейшего гашиша. Не было такой дури, которой он не испробовал бы на себе в поэтических целях. Правда, с одним существенным ограничением: Марафет категорически отказывался колоться. Курить, глотать, вдыхать – с превеликим нашим удовольствием, но только не ширяться! Почему? Кто знает, – быть может, с детства уколов боялся, быть может, с юности – СПИДа…
