– А еще почему? Потому что я – Марк Германович, а не Алексей Егорович, к примеру?
– А еще у тебя семья не где-нибудь в Жмеринке или Биробиджане, а в США. Простая арифметика: двойное гражданство, двойная игра, двурушничество, двуличие… Оригинал шифровки в Тель-Авив, копию – в Лэнгли. Или наоборот. Без разницы. С иудами разговор короткий: пиф-паф и на небеса к любимому Яхве…
Марафет встал, прошелся к зарослям, прокрутил кассету назад, поставил сначала. Понаблюдав, с апломбом изрек:
– Я не сука, я – поэт! Я создан для любви и нежных привязанностей, а не для плаща и кинжала… Знаешь, Стоха, мне что-то не верится, что он ссученный, еще меньше в то, что Обалденной звездюлей накидал. Тут явно кто-то другой постарался. Не ты ли?
– Не я, – цедит Пряхин, – но хотел бы знать, кто. За тем и пришел…
Марафет выпучил глаза на гостя.
– Не строй из себя целку, Марафетка. С тебя причитается. Гони жучка, запись и Шпоню. Надеюсь, ты его не замочил сдуру?
Глаза Милькина сузились, физиономия ощерилась.
– На понт берешь, ментяра? Какие на хрен жучки-паучки? Какие записи? Совсем офонарел, Штирлиц гребаный! На фиг мне твой Шпоня срался вместе с твоим говенным фургоном с аппаратурой! Не по тому адресу ты нарисовался, Стошечка. Тебе бы к лядовскому Алиханчику наведаться или к конкурентам в генштаб, а не ко мне, мирному обывателю, который если что и знает, то при себе не держит, а раскидывает по разным достопримечательным местам за бугром. Я же Марк как-никак, мне надо марку держать. Noblesse oblige, vous comprenez?
– Oui, monsieur[46], – кротко выдавил из себя Пряхин, прежде чем отправиться в один из бездонных карманов своих шорт за очередным сюрпризом. Неизвестно, что ожидал увидеть Марафет извлеченным, возможно, огнестрельное оружие бесшумного действия, но когда взору его предстали потрепанный блокнот и обкусанная шариковая ручка, настроения ему это не прибавило. Пряхин же, словно поэт, ухвативший зазевавшуюся музу за шлейф, быстро набросал несколько строк, вырвал страничку и протянул ее мэтру Марафету – для критического анализа и поэтической оценки.
Мэтр прочитал и побледнел. Должно быть, нашел текст слишком дерзким, слишком талантливым. Умеют же писать некоторые – почти наповал!
Стоха, убедившись, что сообщение дошло до адресата, подхватил свой шедевр из ослабевших рук последнего и немедленно предал его огню. Ах, если бы все авторы имели столько мужества, столько безразличия к судьбе своих творений, – насколько бы облегчилась школьная программа! И насколько затруднился бы досуг иных книгочеев!..
Очухавшись от литературных впечатлений, Марафет поднял глаза на Стоху, понимающе кивнул и указал на окно, из которого на них приветливо пялился циклопическим оком бассейна ухоженный сад. Стоха отрицательно помотал головой и ткнул пальцем вниз: скорее имея в виду один из комфортабельных номеров отеля, чем сырые подвалы известного учреждения.
– Ну тебя в жопу с твоими дешевыми понтами! – сказал Марафет сиплым лагерным голосом.
– Бывай, мудильник, – попрощался Стоха, показывая на пальцах через сколько минут на каком этаже он будет ждать Марафета.
Марк прикрыл глаза, соорудил кукиш и позвонил в серебряный колокольчик. В дверях возник камердинер.
– Савич, проводи…
Полицейский охранник деликатно постучал дубинкой по решетке и, дождавшись внимания арестанта, виновато сообщил:
– Игорь, к тебе тут еще один адвокат рвется. Впустить?
– Опять доброволец?
– Говорит, по поручению общественности, – пожал плечами охранник. – Так запускать или как?
– И что у вас за СИЗО такой: ни минуты покою несчастному арестанту! – возмутился Игорь почти непритворно. – Телик и тот некогда посмотреть, собой любимым полюбоваться…
Действительно, по телевизору как раз воспроизводили в замедленном повторе драку на городском пляже в сопровождении ехидного комментария ведущего, уже предупредившего «уважаемых телезрителей», что они увидят на своих экранах отнюдь не Рэмбо, а другого, еще неведомого миру супермена-избранника, который днем ранее разобрался с налетчиками в баре «Амфитриты», и попросивший обратить особое внимание на излюбленную точку приложения недюжинных сил этого эпического героя из города Святого Петра, а именно: на многострадальные мошонки его противников… Далее ведущий, вперив в камеру детально отрепетированный проникновенно-требовательный взгляд и необузданно хлопоча лицевыми мышцами, сообщил, что эти кадры неопровержимо свидетельствуют о трагической потере, по крайней мере, нескольких прекрасных человеческих жизней, в виду утраты детородными органами потерпевших своих фертильных качеств, иначе говоря, способности к размножению. Меж тем виновник трагедии утверждает, будто прибыл к нам провести обыкновенный отпуск на побережье: позагорать, поплавать, пофлиртовать, словом, отдохнуть по полной курортной программе. На экране появилась милашка с душемутительно выпяченной грудью. Все в ней так и дышало, так и наяривало эротикой.
