Вирши свои Марафет распределял по циклам: кокаиновый, героиновый, марихуановый и так далее. При этом зорко следил, чтобы те, кого он удостаивал чести слушать их в авторском исполнении, пребывали в согласованном с данным циклом душевном состоянии. В этом и заключалась причина неизменных отказов Марафета предать свои стихи печати. Общество еще не доросло до них, – только отдельные индивиды. Поэтому поклонников у него было немного. Зато они отличались исключительной преданностью. Стоило Марафету заикнуться о том, что, скажем, сегодня вечером он собирается читать новые произведения из, к примеру, «гашишного» цикла, как десятки поклонников его таланта начинали не давать ему проходу задолго до официально назначенного срока.
Будучи от природы человеком волевым и суровым, Марафет, почти как все поэты, был падок на лесть, фимиам и прочие проявления восторга ценителей художественного слова и изрядного косячка. Не раз случалось, что, сдавшись на мольбы последних, он начинал вечер задолго до объявленного часа где-нибудь в самом не подходящем для этого дела месте. Да хоть в той же «Амфитрите», верхом на прогулочном катере. Или в чайной зале ресторана, где иные из англоманов ежедневно справляют свои скромные англофильские радости пятичасового чаепития.
– Вам с молоком, сэр?
– Нам с молочаем…
И это еще цветочки. Ягодки подают позже, когда бедные, ничего не подозревающие «британцы», поймав первый кайф, принимаются хихикать над тем, что отчаялись улучшить, – собственным времяпрепровождением. Появление заведующего казино в образе поэта ввергает их в неприличное ржание, которое, как правило, заканчивается выпадением в осадок. Остаются в наличии только свои: проверенные поклонники Эрато, испытанные почитатели ямб, хореев, анапестов и перекрестных рифм. И тогда начинается настоящее веселие духа:
Реакция публики немедленно подтверждает самокритичный вывод лирического героя о пенитенциарных свойствах своей физиономии, меж тем как автор, польщено усмехаясь, как бы дает понять понимающим, к кому относилось это «раз», и, не дожидаясь унизительных выкриков «браво», «бис», «заткни фонтан» или «кончай бодягу», переходит к следующему шедевру.
Эффект – просто обвальный. Особо впечатлительные натуры падают в корчах восторга на пол и долго потом не могут отыскать собственных ног, чтобы подняться. Другие, еще более чувствительные, ощущают внезапную и чрезвычайно острую потребность отправиться в Ригу. На лице автора играет кривая ухмылка певца, обнаружившего на своем рубище яркую заплату. За дешевой славой ему уже мерещатся незаслуженный почет, лицемерное уважение, искреннее непонимание, тайное бессмертие и прочие ужасы божественной эйфории. И дабы укрепить себя в этом чудном чувстве небесной обеспеченности, он спешит добить аудиторию своим полновесным талантом:
Поскольку произведенное впечатление описанию не поддается, стоит хоть раз попытаться проявить здравый смысл, прекратив эту докучливую нарко-поэтическую оргию одним росчерком пера. То бишь вдумчивым стаккато пишмашинки. Конкретно выражаясь, вкрадчивым пощелкиванием компьютерной клавы…
… Позднее утро застало Марка Германовича за творческим кризисом. А ведь, казалось бы, как хорошо все начиналось:
