И шабаш! Как отрезало! Не куется дальше стих, не вяжется мысль и своенравное воображение отказывается крыльями трепетать. Скоро, как водится, сомнения подоспеют, всю душу ехидными вопросами изъязвят. Почему, начнут допытываться, «И Господь», а не «Вот Господь», не «Ах, Господь» или не «Гой еси, Боже»?
Намучавшись вдосталь, Марафет вздохнул и убрал незадавшееся произведение в объемистую папку «Незавершенное». Встал, потянулся, зевнул, набросил на голое тело писательский шлафрок и вышел в сад, посидеть у бассейна, освежиться ароматом амариллисов, бликами подсиненной водички похмельный мрак в душе-голубушке разогнать.
Кто-то деликатно прокашлялся. Марафет открыл глаза и обернулся. Перед ним стоял высокий пожилой человек, выряженный как дворецкий из советского фильма об ужасах крепостного права. Его классические бакенбарды, внушительные морщины создавали атмосферу помещицкой удали, воскрешая в памяти бесконечный реестр литературно-киношных представлений о достославных временах псовой охоты, мертвых душ, карточных долгов, званных обедов, бронзовых канделябров, и, конечно же, гроздий русых кудрей над высоким челом, с горящими яхонтами дивными очами под ним, в коих сквозь дымку мечтательности сверкают искры высоких чувствований…
– Милсдарь, – обратилась эта ходячая утопия прошлого к сидячей реалии настоящего, – некто месье Пряхин просит принять его по безотлагательному делу.
Марк невольно залюбовался своим камердинером, которого с такими трудами, волнениями и затратами сумел отбить на аукционе Найма у самого мэра, ибо даже мэр не осмелился предложить этому персонажу то, что позволил себе предложить Марафет, а именно: сорок тысяч долларов годового жалованья, оплаченный трехмесячный отпуск и четырехдневную рабочую неделю; причем весь труд камердинера состоял исключительно в докладах о визитерах да в их препровождении к хозяину. Никаких таких «Прэшка, подай трубку!» и прочих фамильярностей дурного лейб-гвардейского тона…
– Проси в малую гостиную, – распорядился Марафет, вставая и направляясь в спальню: напялить на себя что-нибудь соответствующее поэтически обставленному помещению, именуемому «малой гостиной».
Месье Пряхин, чинно развалившись в кожаных креслах, жевал по своему обыкновению жвачку и сосредоточенно о чем-то помалкивал. Появление хозяина, облаченного в нечто утонченное, не произвело на него никакого впечатления. Не здороваясь, перешел сразу к делу.
– Видак здесь присутствует?
Марафет молча указал на притаившийся в зарослях бегоний домашний кинотеатр. Стоха достал из своих широких шорт кассету, протянул хозяину.
– Взгляни.
Марафет взглянул. На экране пятеро двуногих бурно суетились вокруг одного четвероногого, сохранявшего поразительную выдержку. Потом двуногих осталось четверо, трое… Подтянулись зрители, – тоже, разумеется, о двух ногах, и заслонили место действия. Съемка прервалась.
– Узнал?
– Геракла? Еще бы!
– Обратил внимание, как дерется?
– Да разве это драка? – поморщился Марафет, на которого принятый в спальне опиум уже произвел свое обычное воздействие, окутав весь мир интенсивным интересом к неимоверной сложности ассоциаций. – Ни тебе эффектных поз, ни разлетающейся в щепки мебели, ни даже мелькающих в воздухе тел. Какая-то пьяная стычка. Смотреть тошно…
– Прикалываешься? – уточнил Стоха. – А он двух неслабых бойцов играючи в больницу отправил. Это тебе о чем-нибудь говорит?
– Кое о чем шепчет. Неслабый – еще не значит сильный. Если четырех неслабых против одного сильного выставить…
– Ладно, Марафетина, кончай стебаться, – посуровел Стоха голосом, лицом и взглядом. – Этот твой Геракл – птица высокого полета. А такие птицы, как известно, в местах общего пользования не отдыхают. Значит, на задании. Каком? Угадай с трех раз.
– Даже пытаться не буду, – проворчал Марафет брезгливо. – Мне эта спецура вот где сидит!
– Если воображаешь, что в случае чего успеешь сдернуть…
– В случае чего, Алексей?
Стоха выдул из резинки шарик, полюбовался им, втянул обратно и опять принялся за старое: ням-ням да ням-ням…
– Уж не воображаешь ли ты, что купил его своей кучкой зелени?
– Ропот листьев цвета денег, – пробормотал Марафет, перевирая по своему обыкновению перлы чужого вдохновения. Затем пресекся, сварливо поправил, – Не кучка, а пучок!
– Как ты думаешь, господин Марафет, почему из всех урок Южноморска выбрали крутить казино именно тебя?
– Потому что я Божий и ничей…
– Что, уже успел заправиться? – презрительно усмехнулся Стоха.
– Я к твоему сведению не двигатель внутреннего сгорания, – оскорбился Марафет. – Даже не американский турист. Я не ширяюсь, не долбаюсь и не вмазываюсь. Я вкушаю божественный нектар…
– И это обстоятельство тоже учли при выборе достойной кандидатуры, Марк Германович. В любой момент готов состав преступления: рисуй протокол и отправляй по инстанциям…
