– Мы познакомились совершенно случайно, – скаля перловые зубки в камеру, поведала милашка. – Он подошел ко мне на улице и, скромно потупясь, попросил подсказать, где он может обменять сотню-другую баксов на большую и настоящую любовь без нежелательных последствий. Я, конечно же, подсказала… Ах, он был великолепен, – я кончила семь раз подряд! Даже не захотела брать с него денег, представляете? Но он так настаивал, что я не посмела его обидеть. И как теперь вижу, правильно сделала, потому что со своими обидчиками этот милый парнишка слишком крут…
Нам могут возразить, вновь потянул на себя одеяло ведущий, что такое случается сплошь и рядом, что оно в порядке вещей. На это есть только один ответ: хорош порядок, который невозможно отличить от бардака!
– Я всегда говорил и сейчас повторяю, специально для тебя, Игорек: хочешь засрать мозги – включи ящик, хочешь получить кайф – выключи его, – заявил сокамерник, унимая звук телевизора.
Сокамерник представлял собой толстопузого тридцатипятилетнего мужчину со стройными ножками отставной балерины и изобличающей приметой на массивном носу, оседланном очками в роговой оправе: то ли родинкой, возомнившей себя бородавкой, то ли бородавкой, загибающейся от нервного истощения. Назвался он Михаилом и поведал, что сидит уже восьмой срок за очередной отказ оплатить свои нецензурные выражения в общественном месте пустяковым штрафом в три паршивеньких доллара. Дело принципа, а не врожденного скопидомства, которым он, к счастью, не страдает. Могущество русской речи зиждется не только на великопостной нашей классике, но и на нецензурном базисе. Мат есть наше народное достояние, как подмосковные вечера, как монопольно-петербургские белые ночи, как водка, как квас, как державный менталитет всей нации, и никто не имеет морального права запрещать русскому быть русским. Это все равно как если запретить грузинам артистическое позерство или лишить американцев возможности травить свои желудки гамбургерами. Словом, Михаил сидел не просто так, но активно страдал за идею. Страдал бескорыстно, поскольку ругаться не только не умел, но и не любил, не ощущал инстинктивной потребности, – странность, которую он объяснял своей этнической ущербностью: присутствием в крови греческой примеси, о чем, по его мнению, свидетельствовали карие глаза, темные волосы и смуглая кожа… И вообще, куда патриотичнее было бы со стороны мэрии вместо этой гребанной полиции нравов учредить управу благочиния, а к распропагандированному лозунгу «Пусть постигнет кара закона того из нас, кто опозорит себя употреблением скверных слов» присовокупить одно-единственное, ставящее все с головы на ноги слово: «Божьего», а не человечьего, ибо какой же это Божий Закон – с бессмертных душ трешки сшибать?..
В камере он чувствовал себя как дома. Впрочем, справедливости ради, следует признать, что она к этому весьма располагала. Это было просторное помещение в два широких окна, оклеенное веселенькими обоями в аленький цветочек. Окна, глядевшие на общественный парк, были забраны крупной кованой решеткой, казалось, скорее защищающей обитателей камеры от разгуливающего на свободе преступного элемента, чем разгуливающих на свободе от обитателей камеры. Из мебели отметим две широкие кровати с прикроватными тумбочками, снабженными пепельницами и ночниками, небольшой полированный стол с регулируемой высотой, пару-тройку кресел, диван, телевизор и холодильник. В изножьях кроватей – узкие дверцы стенных шкафов. Еще одна дверь – пошире, повыше, посолидней – вела в небольшой компактный санузел, располагавший необходимым минимумом: раковиной со смесителем, душевой кабиной и голубым царственным унитазом – рассадником анальных фиксаций (как не преминул заметить Михаил, знакомя Игоря с его новым местом жительства). Главное неудобство (с точки зрения обыденного сознания обывателя, который всегда предпочтет осязаемость комфорта неисповедимостям свободы) – отсутствие четвертой стены, – придавая камере сходство с театральной сценой, должно было по идее воспитывать в ее обитателях высокое чувство ответственности за свои поступки, слова, позы, паузы и даже мысли. Возле этой несуществующей стены, забранной стальной решеткой, и стоял охранник, дожидаясь согласия подследственного на свидание с адвокатом.
– Ладно, Саня, чего уж там, проси, – смилостивился Игорь и, обернувшись к сокамернику, поделился резонами своей покладистости: «Интересно, кем он на этот раз окажется…»
– Пари? – зевнул Михаил. – Ставлю три против двух, что это будет страховой агент с соблазнительным предложением: застраховать за символическую сумму в один бак все твои конечности (включая голову и детородный орган) от травм, переломов, ушибов, усекновений, укусов, мозолей и тэдэ…
