Осталась еще одна работа Эдуарда Ратассеппа — рукопись русско-эстонского технического словаря, над которым он работал вечерами сорок четвертого года в уже свободном Таллине, ожидая освобождения Сааремаа. Осталась тетрадка, которую он и не предлагал в издательство. Не успел? Не захотел? Хотя опыт работы с издательством у него был. В его переводе с русского на эстонский была издана книга К. Бадигина «Седовцы».
Когда я была в Таллине, в институте языка, на столе у Лэени, дочки Яана, внучки Эдуарда, лежал школьный эстонско-русский словарь, автором которого она является. В этом году выходит и первый том большого трехтомного издания русско-эстонского словаря. Один из авторов — младший научный сотрудник Лэени Симм, которая по образованию учитель русского языка.
Когда-то Мария жалела, что в сельской школе не преподают французский: «На этом языке говорили мыслители и поэты». Я была в таллинской школе на уроке французского у Лиины Ратассепп, дочки Вяйно, внучки Марии. Она ходила по классу, не очень отличающаяся от десятиклассников, не очень стесняющаяся ни меня, ни ребят, рассказывающая на хорошем французском о том, что такое participe présant и как с ним обращаться.
Лиина училась в школе, где математику преподавала ее мать Валве Ратассепп. Физике и математике в школе на острове ее двоюродная сестра Лэени училась у своего отца Яана, русскому языку у бабушки — Марии Ратассепп. Лэени поступила на русское отделение, Лиина закончила французское.
Как-то в беседе со мной Вяйно Ратассепп сказал: «Себе в класс своих детей могут брать только хорошие учителя. Плохим учить собственных детей нельзя. В школе, в классе видно про человека даже то, чего не видно дома».
Мы все повторяемся в детях. Наши ошибки, наши привязанности, шкала жизненных ценностей, наши свершившиеся и несвершившиеся судьбы — все в наших детях...
К удивительной московской встрече лучших представителей учительских династий, которую в марте 1983 года проводил ЦК комсомола, Ратассеппы вычертили свое учительское генеалогическое дерево. В Москву приехали сын Ратассеппов Яан и его дочь Лэени Симм, дочь Ратассеппов Эви Клостер, сын Ратассеппов Вяйно, его жена Валве и их дочь — Лиина. А на генеалогическом дереве — пятнадцать человек (выходили замуж и женились дети и внуки тоже на учителях). Два кандидата педагогических наук, два преподавателя музыки (помните: дедушкина скрипка и фисгармония), из шести внуков только у одной — среднее педагогическое образование, у всех остальных — высшее.
...Мария Ратассепп умерла за четыре дня до своего восьмидесятитрехлетия. Прощались с ней в здании старой школы. Внуки играли Шопена, Бетховена, Чайковского, Шуберта. Внуки прощались с бабушкой словами из ее любимой поэтессы Л. Койдулы. Собрались все: четверо детей с мужьями и женами, девять внуков, зал заполнили поседевшие ее ученики. Вспоминали, что в последний год Мария о болезнях не говорила, не жаловалась, но всем что-то подарила. Все свои нехитрые сережки, брошки, колечки раздала.
Но разве она только это им оставила? Она оставила скамейку у сваленного дерева, где сидела в последнее время, не в силах одолеть дорогу до дома Эви. Она оставила перевязанные голубой ленточкой письма любимого человека — отца ее детей, которые они так и решили оставить — нечитанными. Она оставила им умение переносить тяготы в одиночестве и делить радости с ближними.
Она оставила им в наследство Дом на острове, начало ее жизни, продолжение их судеб.
Ох и красив же этот парень — Лойко! Рост богатырский, плечи широкие, руки сильные. А главное — один справляется с трудной работой: сам форму раствором набивает, сам тележку шестипудовую на выставочную площадку катит, неуловимым движением опрокидывает форму. На землю рядом с другими плюхается кирпич, замешенный на воде из песка и цемента. Еще две минуты — и форма, будто металлическая рубашка с накладными карманами, сложена, и снова Лойко мчит к бадье с раствором, опять вставляет закладные детали (они в этих кирпичах пустоты образуют, за что и называют кирпичи-блоки пустаками) и ну руками наполнять форму да толкушкой деревянной раствор трамбовать.
Серый от цементной пыли летит на землю пот с лица Лойко, сверкают глаза да зубы. И не поймешь, то ли одобряет, то ли сердится мастер на Мишу Турко, который вот уже неделю как зачарованный, жадными, внимательными глазами с утра до вечера смотрит за его работой, фиксирует каждое движение, будто хочет выучить наизусть. И не пугают парня ни грязь, ни тяжесть формы, ни огромная усталость, что к концу дня, как ни прячь ее за бравадой, все заметнее сказывается на скорости мастера.
Восхищает Мишу Турко результат — сплошное загляденье: на площадке ровными рядами лежат серые, сохнущие под солнцем пустаки. За каждую их сотню заказчик платит шесть злотых да еще в придачу обедом кормит. А из кирпичей этих добрые строения получаются, не на десять лет, а на целый век.