Лежат в архиве записки, написанные каллиграфическим почерком отца: «Ушинский ставит на первый план развитие устной речи, рассматривая ее как основу для речи письменной и чтения. Самое развитие устной речи Ушинский ставил в теснейшую связь с развитием мысли ребенка, с наличием конкретного материала, который давал бы содержание детской речи...» Еще листочек: «Сначала нужно возбудить мысль ребенка, а потом уже требовать ее выражения». Начало доклада: «Гуманистический метод... эвристический метод преподавания...»
Эдуард Ратассепп, начав учительствовать в начальной школе, был мобилизован на первую мировую войну и затем направлен во Владимирское военное училище в Петрограде. Сразу же после революции он перешел на сторону Советов и был выборным (чем гордился всю жизнь особенно) командиром роты. Эдуард имел диплом «частного учителя с правом преподавания математики», он получил музыкальное образование, в совершенстве владел русским и немецким языками. Мария имела право преподавать русский и немецкий, хотя и французским владела свободно.
Приехали они на остров Сааремаа в 1918 году, бывший прапорщик, учитель Эдуард Ратассепп, демобилизованный из Красной Армии по декрету, возвращавшему учителей в школу, и его жена учительница Мария Ратассепп.
Ехали они сознательно в глушь, в даль, на остров, отделяемый на недели от материка непогодой, ветрами, неласковым морем. Соглашались на островную сельскую школу, потому что ехали не просто работать — служить народу.
Сохранилась биография Эдуарда Ратассеппа, написанная (по-русски!) слогом, каким теперь биографии не пишут: «Благодаря матери, умевшей иногда заставлять непреклонного отца изменить свои решения, меня отдали наконец в Юрьевское Городское четырехклассное училище... между тем страсть к учению увеличивалась все более и более, и наконец мне снова предоставился случай продолжать образование». Сохранилось его письмо, помеченное 1917 годом: «Кому, как не нам, вышедшим из народа, не отдавать ему же долги?»
Ехали отдавать долги, готовились открыть своим ученикам двери в храм знаний, путь в который для них самих был долог и труден. И поэтому вдвойне дорог. История отделила их на время от судьбы России, с языком и культурой которой они были связаны. Но это не изменило ни их взглядов на жизнь, ни их отношения к своей профессии.
И наверное, именно это желание — не только учить, но и просвещать — заставляло Эдуарда Ратассеппа и в юности, и в зрелой жизни заниматься делами не только учительскими. Он руководил сельским хором, он организовал в Тумала сельский кооператив, защищавший права крестьян, он учил их передовым методам земледелия. Он мечтал о справедливости для тех, кто возделывал неласковую землю Сааремаа и встретил с радостью изменения, которые принес в Эстонию 1940 год. Он мечтал об изменениях общественных, никогда не пытаясь, не желая изменить судьбу собственную.
Только однажды они оба покинули свой дом. В самом начале войны учителя Ратассеппа, уже из Советской Эстонии, призвали в армию. Через два года немцы, оккупировавшие остров, арестовали его жену «за агитацию в пользу Советской власти». Сначала дело оборачивалось круто, Марии грозили расстрелом. Но помог случай в лице странного немца, допрашивавшего ее и поразившегося безупречному немецкому и тому, что она помнит наизусть «из Лессинга и Гейне». Это потом, много позже, Мария Ратассепп узнала, что Гейне в фашистской Германии был под запретом, и поэтому была убеждена, что «ее немец» был антифашистом.
Немец выслушал историю жизни Марии: она не скрывала, что муж находится в рядах Красной Армии (при этом слове офицер пугливо оглядывался на дверь).
— Как вы считаете, чем кончится эта война? — спросил он ее на последнем допросе, на котором Мария убеждала отпустить ее не потому, что дома ждут шестеро детей, а потому, что «все это бессмысленно».
— Вы, наверное, и сами об этом догадываетесь, — ответила Мария.
— Сотрудничать с нами вы ведь не согласитесь? — спросил он, уже подписывая какую-то бумажку.
— А вы и сами на это ответили, — сказала Мария.
Ее отпустили домой, запретив заниматься учительской деятельностью и вменив в обязанность отмечаться в районной полиции.
Позже Мария Ратассепп так напишет об этом в автобиографии: «После вторжения немецких оккупантов меня сняли с места учительницы с 8/ХII-1941 г. как политически неблагонадежную. С 3/VIII-43 г. я сидела в тюрьме в Кингиссеппе за агитацию в пользу Советской власти и после состояла под надзором политической полиции фашистов». И ниже совсем доверительно: «Жить было очень трудно. Кое-как прокармливались земледелием. Особенно много помогал своим трудом сын Яан».