Да, конечно, в труде. И в доброте, вероятно. Доброта и милосердие должны быть вечно.
Хрустит снег под сапогами, прыгает синица на еловой лапе, нахально переходит дорогу независимая ворона. Мы идем в другое здание школы, более новое, менее красивое. Здесь занимаются младшие классы.
«Корабль вот-вот отчалит...» А ведь Илва осталась.
— Ребята, что вы видите на этой картинке? — идет урок русского языка, Илва волнуется и говорит с довольно сильным акцентом.
— Детей, они играют в мяч.
— Какие могут быть дети?
— Большие! Маленькие!
— Умные! Добрые!
— А это что?
— Снеговик!
— Что вы можете о нем сказать?
И неожиданное:
— Его жалко! Он растает.
— Он устал стоять.
Есть точка зрения, вполне научно обоснованная, что если бы не было доброты, человечество не состоялось. Без милосердия, без заботы о ближнем, без альтруизма.
В ребенке надо вырастить веру в добро и справедливость. Иначе, писал В. А. Сухомлинский, он никогда не сможет «почувствовать человека в самом себе, испытать чувство собственного достоинства».
Почему-то уроки в сельских школах производят впечатление откровения. Учитель и ученики как-то заодно, вместе.
Другая школа, в другом краю — в селе Заборье Рязанской области. В той самой школе, куда за девять километров бегал с кордона Ваня Малявин, герой Паустовского. Почти столетняя эта школа притулилась около замечательного рязанского леса, около сосен и берез. Тишина стояла окрест такая, что, кажется, слышно было, как опадают листья. Начинался холодный осенний день. Холод пришел накануне, в один момент, что-то около полудня, сменив затянувшееся лето. На дворе было зябко и неуютно. Может быть, поэтому особенно праздничным показались нам теплый класс, аккуратно подстриженные белобрысые затылки ребят и яркие капроновые бантики девочек. На окошке цвела герань и ставший теперь редкостью ванька мокрый.
Шел урок ботаники, и вел его директор школы Вячеслав Павлович. Маленький, верткий, он быстро ходил, вернее, катался, по классу.
— Знаете ли вы, ребята, что раньше цветы картофеля дарили невесте на свадьбу? — спрашивал он заговорщически.
Ведь он, директор, сам кончил эту школу, ученики работали на каникулах в поле, а надо же, простые вещи о картошке говорил так, что заслушаешься. Ах, Вячеслав Павлович, Вячеслав Павлович, я так и не поняла, прекрасный ли вы учитель или хороший артист. А может быть, учитель и должен быть артистом немного.
А потом урок продолжил Герой Социалистического Труда. И рассказывал он, какие сорта сейчас наиболее вкусные, и как их лучше убирать, и при помощи какой техники. И урок был праздник, и картошка открывалась нам как ярмарка, звонкая и цветастая.
Простите меня за реминисценции, но у меня тоже был свой урок о картошке. Давно, в московской школе военного времени, где при занятиях в вечернюю смену мы опускали светомаскировку на окна. Это была средняя женская школа, сидели мы в валенках, бурках, а одна девочка пришла однажды на урок в одном черном, другом — белом валенке. Теперь она доктор наук.
Урок о картошке был таков. Появился новый сорт — «лорх». Превосходный сорт. А картошки было мало. А весной нам надо было ее сажать на вскопанных газонах, поделенных жильцами больших каменных домов на грядки. Так вот, эту картошку, этот «лорх» можно было сажать «глазками». Теми самыми глазками, которые мы теперь недовольно обрываем весной с проросших клубней. Каждое время дает уроку свой эмоциональный оттенок.
Илва вела свой урок. Она учила русскому языку, учила сопереживанию, состраданию, учила познавать скорее не знания, а эмоциональный мир. Красивая, темноволосая, с влажно блестевшими глазами, Илва была воплощением оптимизма: да, конечно, центр перенесли из села в соседнее. Но молодежь, если хочет, найдет, чем заняться вечером. В понедельник идет автобус в Колберг — там хор, в среду — баскетбол, в субботу — танцы. Она пока только на хор успевает — двое маленьких детей. Но скоро дети подрастут! Правда, она еще выращивает телят, тоже хлопот с ними полно А ведь надо готовиться к урокам!
Первые классы — это так ответственно! Были они летом с мужем в Армении на экскурсии. Теперь переписываются с учителем оттуда. Обменялись букварями. О, буквари, это такая проблема! Это ведь первая книжка ребенка. А что, например, скажет маленькому человеку абстрактный рисунок и подпись: дерево. Городскому кругозор не расширит, а сельскому сузит. Дерево — это и ель, и сосна, и береза, и дуб. А у Нагибина есть даже рассказ «Зимний дуб». Дети попадают в абстрактный мир, где просто собаки, просто птицы, просто звери. Конкретный зверь приобретает у них обличие Чебурашки. А ведь ребят ждет реальный сложный мир, в котором им предстоит жить и к которому мы их плохо готовим.
— Илва, вы никогда не идете на компромисс с совестью?
— Никогда!
Третий сон из прошлого