Он был маленького роста, во всяком случае, ниже ее. Во всяком случае, когда она надевала туфли на каблуках.
— Ты теперь страховой агент? — встретив его на улице, спросила она насмешливо. — Ну и как?
— Хорошо, — ответил он. — Этот труд ничуть не хуже другого.
— Конечно. Но ты хотел стать учителем, помнишь? Может быть, скажешь, что раздумал? Ты просто трус, вот что! — красная шапочка подпрыгнула на ее голове.
Какая злая девочка!
— «Собрались кони со всего света — черные, чалые, гнедые, саврасые, вороные и в яблоках — и сказали:
— Если машины победят — мы все погибнем. Сделаем так, чтобы один конь был вечным!
Так они решили, что вечный конь будет синим. Это цвет мечты и надежды», ну, все, — Аусма Донатовна захлопнула книгу. — Теперь играй гаммы.
— Бабушка, но я же не знаю конец! Я не могу заниматься музыкой. Я все время буду думать, какой же конец!
— Ладно. Слушай. «Тот, кто едет верхом на Синем Коне, весь мир видит синим. Черемуха для него синяя, заяц синий, даже гриб-дождевик и тот синий.
Вот почему латыши говорят: синие чудеса!
Синий конь — синее чудо. И тот, кто едет на нем верхом, видит синие чудеса. Правда, он почти никого к себе не подпускает. Разве только некоторых поэтов».
— Но если у вас есть немного синего овса... — рассмеялась Илва и толкнула дверь в комнату. — Есть у вас горсточка синего овса? — затормошила она сына. — И, обращаясь ко мне, кивнула. — Это моя мама, Аусма Донатовна.
— Я догадалась.
Все она делала вдохновенно: и заваривала кофе, и читала сказку внуку, и рассказывала о своих учениках. А сколько их было за 39 лет преподавания! Фотографии, где она, классная руководительница, со своими учениками, фотографии взрослых учеников, фотографии их свадеб, письма: «Добрый вечер, моя любимая бывшая учительница! Не могу я пережить, что не могу быть с Вами на слете...» (20 лет после окончания школы). А дальше рассказ о работе, о школе, где преподает автор письма. Врачи, агрономы, зоотехники, провизоры — ее бывшие ученики, разные специальности, разные люди. Аусма говорит о них восторженно, как бы предлагая вместе удивиться и обрадоваться, какие они замечательные.
А четверо ее учеников преподают в той же школе, что и учились: Ливия — историю, Эрике — физкультуру, Инесс — учит латышскому языку и литературе, к тому же она пионервожатая.
«О, Инесс», — Аусма всплескивает руками и переходит полностью на латышский.
Я беспомощно смотрю на Арманда, Арманд не менее беспомощно смотрит на меня: «Это непереводимо». И пытается отрывочно: «О, Инесс... когда она поступила в университет, она приехала такая солнечная, такая радостная», — Арманд поворачивается ко мне. — Она рассказывает, как кто учился, но в таких выражениях, нет, это непереводимо, но попробую: «Ноги еще пола не касались, когда мальчик сидел на стуле, а он уже был умудрен...»
У Аусмы крупные черты лица, коротко стриженные волосы, и трудно было ожидать от нее столь возвышенную речь.
«Столь коротка и ничтожна минута, — писал Райнис. — Но вспомни, что в сутках только 1440 минут. И немногим более полумиллиона в году. Тебе отпущено хорошо если 25 миллионов минут: смотри, чтобы ни одна из них не пропала бесследно».
Ее радовали стихи, ароматы летних лугов, сияние озер, зимние вьюги. Она пятнадцать лет руководила хореографическим кружком не потому, что хотела вырастить из ребят танцоров, а просто потому, что танцы — это радость, это народная культура. А потом организовала драматический, и ставили там пьесы русских и латышских писателей, и играли ребята вместе с родителями. И в этих танцах, в этих пьесах взрослые передавали свою молодость молодым. И жизнь продолжалась.
Да, конечно, Аусма учила латышскому, литературе и истории, ее цель, чтобы ученик получил соответствующее образование. Но не только это. Главное, чтобы он был прекрасен, умен, чист.
— А детей своих я не воспитывала, — говорит она. — Похвастаться не могу.
Она никого не воспитывала. В общепринятом значении этого слова. Просто жила. А жизнь вокруг нее была любопытнейшая, наполненная интереснейшими людьми, их замечательными мыслями, красками, звуками. И они, ученики ее, подхваченные круговоротом, тоже с таким же удивлением ждали новый день, который обязательно дарил им что-то. Иногда это была новая пьеса Упитиса, иногда урок, где она рассказывала им о Кришьянисе Бароне, собирателе народных песен, дайн. Иногда это были луг, поле, лес. А то и просто муравейник, который они охраняли. И все это было увлекательно, облачено поэзией, новизной, символикой. Дуб и липа становились для них не просто деревьями, а символами мужского и женского начал. Нежность и сила являлись для них олицетворением вечной связи поколений, постоянного возрождения народа, связи его с природой.
Она была доброй и мягкой учительницей и так радовалась, так удивлялась удачным ответам, что становилось наслаждением блеснуть на уроке знаниями, узнать и рассказать что-либо больше учебника.