Михейкин кивнул. Был человек этот похож на высушенный корень — будто из одних сухожилий, гибкий, коричневый от — загара.
— Он, Гаврила, лихой у меня человек. Джигитовщик, диких коней объезжал, жокеем по городам ездил, в цирках выступал, такие номера может показывать, что ахнешь! Стреляет не глядя с коня, откуда хочешь и никогда не промахивается. Артист, одним словом!
— Э-эх, — взмахнул перевязанной рукой Харитон. — Жаль, шо я но могу, а тоб мы с Михейкиным устроили катавасию!
— Ладно, ладно! — оборвал его Василий Павлович. — Тебе б Харитон, только катавасии устраивать.
У Сашки глаза вмиг помутнели, перед собой он уже ничего не видел, мечтал. Колька знал, о чем это он…
Видел Сашка вновь погоню, как он с Колькой спасают Гаврилу Охримовича. Только скачут с ними уже и Михейкин, и Харитон. Они будут отстреливаться. Харитон вскидывает винтовку здоровой рукой, прижимается щекой к прикладу. Выстрелив, вставит новый патрон: неудобно ему все делать одной рукой, но… куда денешься, когда наседает на тебя орава белогвардейцев.
— Тикай, тикай, Харитон! — закричит им Михейкин. — Я прикрою, — и примется стрелять враз из двух наганов.
Барабаны крутятся, выщелкивают в беляков пули. Заряжает он их прямо горстью. Не глядя, всовывает патроны: привык к фокусам. Стреляет и скачет залюбуешься! То под брюхо коню нырнет, то откинется от летящей в него пули в сторону, и после каждого его выстрела валятся через головы своих коней хуторские богачи. А Колька и Сашка рядом — с Михейкиным! Наготове держат шнур и дустовые шашки. Им с Харитоном и Михейкиным ничуть не страшно, а даже… весело!
Все это и Колька увидел, да так ярко, будто и он уже стал Сашкой-мечтателем. Наверное, это у него оттого, что он привык мечтать вместе с другом. И потому, боясь, как бы Сашка не вступил в беседу, Колька взял его за локоть, приводя в чувство, сжал.
Сашка пришел в себя… оглянулся.
Рука у Харитона сегодня болела не так, как вчера, щеки румянились, кучерявый чуб выбивался облачком из-под донской казачьей фуражки.
— А що? — вскинулся Харитон. — Не устроили б, чи що?
— Ты руку вон залечивай… казащок донской, — передразнил добродушно его произношение Василий Павлович. — «Пощем, казащек, лущок? Три копеещки пущок!» Это вам не забава и никаких катавасий не нужно. Военная хитрость нужна, ясно? Время выиграть и себя сохранить!
— Та не нужно, Василь, ничего, — сказал Гаврила Охримович. — Мы уж тут как-нибудь сами, без вас обойдемся.
— Смотри, Гаврила, — помрачнел Василий Павлович. — Я хотел как лучше.
— А лучше будет, если ничего не будет. Главное — нам с тобой людей своих сохранить.
Да, все оказывалось не так-то просто. Мог бы помочь Михейкин Гавриле Охримовичу и — нельзя!
— У тебя хоть на всякий случай есть, — Василий Павлович выставил дулом указательный палец, — оборониться чем?
— Имеется, — улыбнулся Гаврила Охримович. — Не беспокойся, Василь, — и, посерьезнев, спросил: — Ты как? Запом-нил дорогу… Вот так пойдете, — он показал глазами узкий проход по луговым кочкам между огородами и камышом, в котором терялась речка.
— Хутор объедете, три балки начнутся, так вы езжайте по средней. Она самая глубокая. В ней вас не будут искать, потому как она короткая и на ровное место выходит. А по сте-пу немного проедете, камыши опять начнутся, там брод будет, так вы прямо в плавни въезжайте и верст пятьдесят с гаком в камышах поховаетесь. А дальше — как вам судьба укажет.
— Спасибо, Гаврила. Век не забуду.
— Не за шо! — отмахнулся Гаврила Охримович. — Как в наших газетах пишется? Пролетарии всех стран, соединяйтесь? Вот мы к соединяемся!.. Ну шо, давай, мабудь, прощаться?.. Нет-нет, только без обнимок, — остановил он Василия Павловича, который, расставляя руки, шагнул к нему с повлажневшими глазами. За нами с бугра, — Гаврила Охримович кивнул головой на косогор с хатами, сейчас в оба смотрят. Удачи тебе, Василь!
— Удачи и тебе, Гаврила! — грустно улыбнулся Василий Павлович. — Глядишь, еще свидимся?
— А как же! Не навсегда ж мы расстаемся, — и, вероятно, вспомнив вчерашний ночной разговор, Гаврила Охримович добавил; — Надо верить, шо мы в счастливой жизни встретимся!.. Ну, мне пора! Бывай здоров!
Придерживая шашку, чтобы она не била по ноге, председатель пружинистой походкой пошел прочь от своего друга. Он?ыл спокоен, собран и уверен в собственных силах.
Василий Павлович, глядя ему вслед, сказал:
— Отважный мужик!..
А Колька вспомнил почему-то о казацком кладе, о сказочном орле, лысом кургане, где родные братья закололи друг друга вилами. Вот дураки! Гаврила Охримович и Василий Павлович, найдя клад, уселись бы около узлов и начали думать, как бы так разделить все золото между бедняками, чтобы все они стали счастливы. И не братья они, не родственники…
— А патрет я постараюсь тебе передать вскорости, слышишь? — сказал Василий Павлович в спину председателю и, повернувшись, спросил фотографа; — Так ведь, Исаак Моисеевич?
— Да, да! Конечно! — тотчас откликнулся старик из ар-бы. — Непременно доставим. Не извольте беспокоиться, Гаврила Охримович!
Председатель, обернувшись, улыбнулся, кивнул.
