Звезды разгорались. И Колька, глядя на них, подумал вдруг, что там, в космосе, горят далекие планеты, и на землю они пробиваются звездной манящей россыпью.
Будто спал и не спал Колька. Побаюкало его среди звезд, а открыл глаза светло вокруг, петухи горланят к изо всех хат на косогоре поднимаются прозрачные дымки, словно вырос за ночь голубой лес!
С минуту он озирался с копны, разглядывая незнакомое взгорье, камыши в низине, белую хатку под развесистой акацией, жадно втягивая студеный воздух, боясь выбраться из-под нагретого одеяла. А когда вспомнил все и увидел, что Гришки уже нет, разбудил Сашку.
Сна как не бывало!
Они разом вскочили, съехали вниз по мокрому от росы сену и остановились под копной, не зная, где искать Гришку.
— Встали, сынки? С праздничком вас, со спасом, — услышали они позади себя.
Оглянулись — во двор с улицы входила бабушка Дуня с кошелкой, сплетенной из чакана. Мальчишки поздоровались, спросили о Гришке.
— А он в хате, — ответила бабушка Дуня. — Я ж в церковь ходила, мед та яблоки святила, шоб сытным год у нас был, а он, мабуть, в хате ждет. Ходить и вы, сейчас разговляться будем.
В хате все уже сидели за столом. На выскобленные желтые доски бабушка Дуня поставила глиняную миску с медом, высыпала из кошелки яблоки — бери, какое нравится! И все — Гаврила Охримович, его жена, худая, бледная женщина, бабушка Дуня без платочка, с жиденьким пучочком волос на затылке, Гришка и Колька с Сашкой, — выбрав по яблоку, принялись обмакивать их в мед и есть.
Неуютно как-то стало в хате! На топчане возвышались вещи, увязанные в узлы. Около них сидели в платках мальчик и девочка детсадовского возраста с яблоками в ручонках. Платки на груди у детей были завязаны крест-накрест, отчего они были похожи на маленькие узелки. Сегодня дети смотрели веселее, не куксились. Колька сунул им еще по одной таблетке стрептоцида — малыши зажали их в кулачках.
Ели все молча, только яблоки хрустели.
— Невеселый у нас нынче спас, — сказала вдруг бабушка Дуня и заплакала.
— Только без рева! — нахмурился Гаврила Охримович. — Решила в хате остаться — оставайся, не бередь душу. Мне и без рева тошно.
Всхлипнула и его жена, потянула к глазам подол кофты.
— Начинается! Начинается потоп! — поднялся из-за стола Гаврила Охримович. — Мы не навсегда из хаты уходим! Уведет Павло казаков своих, мы и вернемся!.. Хватит, хватит реветь, а то и вправду беду накличите.
Женщины затихли, но в глазах у них стояли слезы.
— Переживем! Не горюйте! — сказал Гаврила Охримович, доставая из-под узлов шашку в старых, вытертых до блеска ножнах и наган с длинным и тонким дулом.
Крутанул барабан, проверяя патроны, сунул в карман, шашку прицепил к поясу.
— Переживем, — повторил он. — Сойдутся фронтовики-казаки, мы тут сами справимся. — И — бабушке Дуне: — Гришка с тобой останется, если шо — он знает, где мы будем.
Бабушка Дуня встала из-за стола, глядя на икону, беззвучно пошептала что-то. Сложив пальцы в щепотку, молча перекрестила стоящего перед ней Гаврилу Охримовича, его жену, ребятишек около узлов и потом — Кольку с Сашкой, Гришку.
— Спаси вас, бог!
— Я пошел… — нерешительно сказал Гаврила Охримович, задерживаясь на пороге.
Бабушка Дуня еще раз перекрестила его в спину, а жена попросила со слезами в глазах:
— Ты не очень-то там, на скачках, Гаврила, на рожон лезь. Не кипятись, не встревай, если драка затеется. А то я знаю тебя, скаженного!.. Побудь сколько надо и к нам в плавни тикай.
— Ладно, мать, — ответил Гаврила Охримович, отворяя дверь и уже с порога: — Вам люди помогут тут. До вечера!
Дверь скрипнула, щеколда клацнула.
Без Гаврилы Охримовича в хате и вовсе стало неуютно. Мальчишки посидели-посидели за столом и тоже к двери направились.
— А вы, хлопчики, после скачек сюда приходьте. Не мотайтесь по хутору зря, — сказала им бабушка Дуня. — А то ж бачите, шо у нас творится, долго ли до беды? Приходьте, я вам хоть рубашки та штаны позашиваю.
Солнце еще не показалось в низине, но на улице уже потеплело. После прохладного полусумрака хаты приятно было дышать свежим воздухом, греться под солнышком.
— Ну шо, уркаганы ростовские? — спросил Гришка Кольку с Сашкой и, кивнув на Гаврилу Охримовича, который шел по зеленому лугу к табору, предложил: Пойдем попрощаемся?
Табор встретил их молчанием. И хотя люди сидели у костров, лошади были еще не запряжены в брички, но чувствовалось, что все здесь уже готово к отъезду.
Гаврила Охримович шел между повозками и кострами, здоровался и тут же прощался.
— Счастливый путь вам, люди добрые!.. Счастливый путь.
Люди у костров улыбались ему, кивали, желали удачи.
— Где атаман ваш?
— Вон там, с Михейкиным и Харитоном совещаются, — показали на арбу с высокими бортами.
— А… легкий на помине, — встретил председателя Василий Павлович. — Тут вот, Гаврила, идея у нас появилась. Подсобить тебе хотим. У меня охотник нашелся, — Василий Павлович кивнул на худого Михейкина в черкеске, — помочь тебе на скачках в случае чего. Если заварушка какая начнется или еще что, понимаешь? Так ведь, Михейкин?
