— С горя, мабуть, — ответил Гаврила Охримович. — Из самого же Ростова идут. Избитые, в синяках, рваные. Досталось горя хлебнуть. А горя нынче столько, шо и у взрослого ум за разум заходит… А они ж хлопчики ще, хвантазеры…
В комнате замолчали.
— Ну что ж, — послышался вновь голос Василия Павловича. — Хоть так, хоть эдак, а нам — по плавням идти. О красных на Таманском полуострове и я слышал. А если правда то, что хлопцы о Тоннельной говорят, то тем лучше.
— Да, — согласился с ним Гаврила Охримович, — шлях у вас один, — и через минуту добавил задумчиво: — А мне тут придется партизанить, не бросишь же раненых та детей с бабами!.. Однополчане должны сойтись, с кем на германском фронте пришлось в окопах сидеть. Отбиваться будем!
— Не отбиваться, а сидеть нужно тихо в камышах, — по-слышался из глубины хаты женский визгливый голос. Это заговорила жена Гаврилы Охримовича, худая, с заплаканными глазами женщина. — Прижухнуть и сидеть, будто и нет вас. Вояки! Не навоевались еще!
— Ты, мать, помолчи, — ответил Гаврила Охримович. — Не твоего ума это дело.
— Как не моего! Как не моего! Сиротами детей хочешь пооставлять?
— А я еще раз кажу, — слегка повышая голос, медленно проговорил Гаврила Охримович, — не бабьего ума это дело!.. Помолчи, когда мужики говорят… Кому ж умирать охота? — И после, когда ему не возразили, добавил грустно: — Тут хочешь или не хочешь, а воевать придется. Завернулось все так — или мы их, или они нас, середки нет. Отобъемся! Казаки, мои фронтовики, сойдутся — отобъемся.
— Чтой-то не видать твоих хронтовиков, какой день обещались, а их все нет.
— Ладно, ладно, мать. Придут. Не сегодня, так завтра. Они сами в своих хуторах, как я, будто на горячих угольях сидят. Так у нас хоть есть где сховаться — плавни рядом. А у них — степь! Того и гляди, в спину из обреза жахнут или живьем в хате спалят.
Во двор выскользнул Гришка, налетел в темноте на Кольку.
— Гайда на сено, баба Дуня нам на копне постелила, — сказал он и, оглянувшись на дверь, махнул рукой: — Ну ее!.. Мать с батей лаются. Отсталая она у нас, стратегии не понимает. Одно слово — баба, разве ж она казака поймет?
Сашку они нашли на копне сена, что стояла позади хаты. Там, наверху, бабушка расстелила для них колючее рядно и теплое одеяло из цветных лоскутьев. Спать на сене укладывался и трубач, сын Василия Павловича. Увидев его, Колька ничего не сказал Сашке, лишь наддал ему в бок, мол, погоди, я с тобой еще не так поговорю.
Все вчетвером они укрылись одним одеялом. И только улеглись, как во двор вышли Гаврила Охримович и Василий Павлович.
Спать они собирались под копной.
Все небо усыпано большими и малыми звездами. Да густо так, будто они, роясь, терлись друг о друга, крошились, и весь небосвод от горизонта до горизонта наполнялся светящейся звездной пылью.
Под копной долго говорили о том, как и что нужно сделать завтра. Говорили тихо, так, что наверху слышались лишь отдельные слова. И оттого, что о завтрашнем дне говорилось шепотом, остро чувствовалась настороженная тишина, в которой затаился на взгорье хутор…
Верещали сверчки, где-то в плавнях изредка вскрикивала спросонья какая-то птица, двигались звезды в безлунном небе.
— Да-а, — вздохнули под копной. Это был голос Василия Павловича. — Много нам еще придется горя хлебнуть, много!..
— Не кажи, — поддержал его Гаврила Охримович. — И доживем ли до того дня, когда все кончится?..
Сено захрустело, хуторской председатель повернулся лицом к небу, разбросив руки, мечтательно произнес:
— А зирочки горять!.. Светють. И потом будут гореть, когда нас не станет. Жизнь получшает, а нас не будет.
— Да тут уж о себе не думаешь, — сказал Василий Павлович. — Сам уж как-нибудь. Главное, чтоб хоть дети наши, внуки счастливую жизнь увидели.
— А самому шо? Увидеть не хочется? — возразил с коротким смешком Гаврила Охримович. — Хоть краем глаза поглядеть? Глянуть да потом бы и, шут с ним, на тот свет можно.
Колька встрепенулся: «Вот оно! Значит, и его прадеду хочется побывать у нас…» И радуясь тому, что как вовремя они с Сашкой залетели в восемнадцатый год, он прислушивался уже к каждому слову.
— Ну что ты, Гаврила!.. — рассмеявшись тихо, сказал Василий Павлович. Конечно, хочется. Вспомни, как мы в Ростове жили, халупы наши да как горб гнуть приходилось в мастерских. Да война потом, кровь, вши… Ведь по-людски и одного дня не прожили. Так… колотились! Одно только и радостно вспомнить забастовки наши, хоть тогда гуртом чувствовали мы себя людьми… Я вот, знаешь, сейчас, как цыган, можно сказать, живу. Людей веду. В нас стреляют, а мы идем. И вот… понимаешь… может, только смерть у нас впереди, а мы все довольны. Честное слово! Не знаю почему, а вот счастливый я сейчас! Может, вольным наконец себя чувствую, никаких хозяев надо мной, сам себе голова. Человек я сейчас, понимаешь?!
