— Братцы! — заметался Шкода, но его отовсюду отталкивали. — Як же так, а?! — кричал он чуть не плача. — Братцы! Мы ж казаки усе, за що ж вы насмехаетесь надо мной, а? Я ж з вами! Я ж завсегда з вами!
— Да вы что?! — не вытерпев, крикнул Колька. — Взрослый, а не видите, что они против вас!..
В тени тотчас затихло: все уставились на мальчишек.
— Ты не верь им! Не верь! — поддержал друга Сашка, отступая на всякий случай от мужиков. — Не верь им, товарищ Шкода! Красные победят, ты на тракторе пахать будешь.
— Это Загоруйкин хлопец! Гаврилин! Ух я тебя, больше-витский выкормыш! Вскочил атаман и, видя, что ему не догнать мальчишек, затопав им вслед на месте толстыми ногами, закричал визгливо: — От оно, от! Дождались! Уже пацанва агитирует!
Мальчишки бросились вдоль тополей, найдя лазейку в за-боре, юркнули в нее, выглянули… За ними никто не бежал. Там, под шелковицей, кричали все разом и так махали рука-ми, словно дрались.
— От мы им дали, так дали! Будут теперь нас знать, богатеи чертовые! отдышавшись, сказал Гришка. — Молодцы хлопцы! Так им и надо.
Наблюдая за всем, что происходит на выгоне, присели около забора, дальше бежать они побоялись: в глубине двора белела хата с растворенными настежь окнами.
Солнце еще высоко не поднялось, а пекло уже нещадно. Воздух накалился, уплотнился — дышалось трудно.
— Дождь, мабудь, к вечеру соберется, — отирая пот со лба, сказал Гришка.
Тень от тополей укорачивалась — люди пятились вместе с ней, и вскоре возле деревьев сгрудились все.
Под шелковицей страсти улеглись. Мальчишки посидели-посидели, осмелев, выбрались со двора, прячась, пошли вдоль забора к шелковице, где, по словам Гришки, рос развесистый тополь, с которого им будет все видно.
Дерево оказалось и вправду хорошим. Взобравшись повыше, мальчишки уселись на его толстых и гладких ветвях. Сверху, как на ладони, видно и атамана с его свитой, и коновязь посредине круга, и финиш скачек напротив шелковицы.
Удобное место!
У коновязи лошадям было тесно. Их уже держали на поводе. Мужчины ходили между конями, хлопали их по крупам, ощупывали грудь, ноги, заглядывали в зубы и между собой разговаривали так громко, что голоса слышали даже мальчишки.
А внизу, под деревьями, — гул.
Чувствовался праздник, ожидание развлечения, зрелища. И одновременно напряженность!.. Тревога закрадывалась Кольке в сердце: уж больно как-то настороженно стояли товарищи Гаврилы Охримовича. И как мало ведь их!..
Все — не здесь, а там, на окраине хутора, помогают сейчас перебираться женщинам и детям в плавни.
Тронулся в путь, вероятно, со своими людьми и Василий Павлович…
Колька оглядел круг. Почти рядом с финишем путь перегораживали камышовые заборы, рвы, насыпи — препятствия. Огибая выгон, шла гладкая вытоптанная дорога. А после финиша наискось круг прорезали две дорожки, огороженные лозами. Лозу срубить должны те, кто победит на скачках.
— Хороший у твоего отца конь? — спросил Колька у Гришки. На выгон они так спешили, что не успели даже забежать в сарайчик позади хаты, где стоял конь Гаврилы Охримовича.
Гришка передернул плечами.
— Та ничего вроде… Дерноватый только малость. Его на хронте перепужали. Он ранетый был. От такая на груди рана! — Гришка соединил обе ладони вместе. — Та вон он, вон! — и принялся показывать на коновязь. — Черный! Его Депом зовут, нам его железнодорожники оставили. Видите? На худую собаку похожий, с которой на лису охотятся.
Колька и Сашка смотрели, смотрели, вспотели от усердия, но никакой лошади, похожей на гончую собаку, не увидели.
— С норовом у нас Депоша! — оживляясь, хвастался Гришка. — Я бате не говорил, но он меня три раза нес. Чуть не поубивались с ним вместе, правда! Как Депошу какой конь обгонит, так он прям себя забывает, самошечим становится. Пока не обгонит — никак ты его не удержишь. Самолюбивый он дуже! С карахтером! Норов у него такой. Я с ребятами купать его не езжу. Потому как боюсь — запалится конь по своей дурости.
Колька уже все обдумал. Как они с Сашкой и предполагали, у забора под тополями стояли лошади тех казаков, кто не участвовал в скачках. Кони лениво отмахивались хвостами от оводов, перебирали ногами и… вроде бы были смирными… Главное — успеть добежать до них, отвязать и вскочить в седла.
— Жди моего сигнала, — шепнул Колька Сашке, чтобы не услышал Гришка. — Как скажу — мигом вниз и — к лошадям, понял?
Уши у Сашки побледнели. Вид у него был… совсем не геройский, синяк в полщеки, веснушки, рыжие вихры торчали во все стороны.
— Жаль, что Михейкин не с нами, — разжались наконец у него губы. — Если б он…
— Если б да кабы, — передразнил его Колька, — то во рту выросли б грибы!.. Ты вроде Харитона, с катавасиями в голове. Слышал же, что Гаврила Охримович сказал? Ты вот лучше выполняй, что тебе говорят. Как скомандую — сразу вниз, понял?
Сашка кивнул, от решимости закусил губу. Колька в нем не сомневался. Уж что-что, а друга его трусом назвать нельзя.
— Шашки с дустом бросать буду я.
— Ага, — согласился Сашка. — Ты только не спеши. Внизу и около коновязи закричали:
— Павло! Павло! Сотник едет!
